Чтение онлайн

— Стращать нас пытаются богатеи, — сказала она ему. — Пожар учинили. Ну и что? Амбаров пустых теперь много. Найдем, куда зерно ссыпать. Хлеб у нас будет! И много! Мы еще до главной улицы не дошли — до Слободы. Там чуть ли не каждый дом — кулацкий. Вот туда завтра и направимся. И первым делом — к Акиму Вечерину. Тебе, Кирька, придется со мной идти. Голова-то не очень болит?

— Башка у меня железная, — ответил Кирька хвастливо. — От звона, стало быть, очумела, чуть-чуть затуманилась. Но мозги сохранились в целости. Пробить ее невозможно. Одно печалит — без ружьишка остался. Без оружия к Вечерину не подступись…

— Ружье тебе, Майоров, выдадим, — пообещала Дуня и улыбнулась. — Надо ж тебе как-то железную голову оборонить…

В дом Акима Вечерина они торкнулись утром. Приходу председателя комбеда хозяин не удивился — знал, что его дом Калягина не обойдет. А вот на бывшего работника своего Кирьку, который встал у порога с ружьем, взглянул с презрительным недоумением:

— Ишь ты, и червь навозный туда же! Кормил, поил, работу ему давал, а он — извольте видеть! — с берданкой заявился хозяина благодарить… А ну, марш из моего дома! Уяснил? Знай, сверчок, свой шесток, не лезь, куда не просят!

— А мы после злодейского пожара без приглашений, Аким Андрияныч, обходимся, — не растерялся Кирька и стукнул ружейным прикладом по половице. — Меня новая власть прислала, чтобы я, стало быть, посмотрел, сколь много всякого добра из батрацкого пота, из кровушки нашей выжато. Мне-то уж доподлинно известно — вы в этом деле с лихвой постарались. Вот и придется, стало быть, все лишки народу под расписку возвернуть. За тем и пожаловали мы с Дуняшей Калягиной.

— А этого не хочешь?

— Кукиш при себе оставь. Не боюсь. — Кирька ружьем осторожно отвел от своего лица хозяйский кулак. — Теперича, Аким Андрияныч, не вы, а мы, люд общинный, в селе распоряжаемся. Так беднота порешила. И, стало быть, вам непременно меня, представителя власти, слухаться надобно. Иначе дело сурьезный оборот примет.

И Кирька еще раз двинул прикладом по полу, сердито глянул на божницу в углу кухни. Хотел перекреститься, но раздумал. Задержал свои корявые, почернелые пальцы на кончике бороды, поскреб подбородок.

Дуня распахнула дверь, кивнула в сторону темных сеней:

— Веди, Аким Андрияныч, в амбар. Будем хлеб учитывать.

— И не подумаю, — отрезал Вечерин. — Все, чем владею, все мое! Довольно и того, что у других состоятельных мужиков поотнимали, антихристы! Правильно вас бог пожаром-то покарал. Не хватайте чужого! Отрубов нас лишили, а теперь еще и дармовым хлебом решили разговеться. Нету такого закона, чтобы хозяев без пропитания оставлять.

— Не беспокойся. Часть хлеба семье оставишь, чтобы до новины с гаком хватило. А все остальное — бедняцкому комитету для Советской власти продашь.

— Чужим хлебом, Дунька, словно своим распоряжаешься. Да это же открытый грабеж! Сказал, ни зернышка не получишь — и баста! Уяснила? Мое слово твердое.

— Сам не отдашь — силком возьмем, — невозмутимо ответила Дуня и, шагнув в сени, позвала Кирьку. — Идем сюда. Проверим чулан…

Вечерин локтем оттолкнул Кирьку и, опередив его, выскочил за дверь. Встав у входа, схватил с лавки гирю и над головой поднял:

— Не подпущу!

Дуня остановилась. Кирька с порога ружьем уставился в Вечерина, спросил с готовностью:

— Пальнуть в него? Хоть и голова у меня треснутая, но я нонче храбрый. Только скажи — и бабахну. Не испужаюсь. Враг он нашему делу. Явный враг. Такого, стало быть, и пристрелить не грех. Отплачу за все мытарство…

Дуня сказала спокойно:

— Опусти ружье, Майоров. — И обернулась к Венерину. — И тебе, Аким Андрияныч, совет дам — не кипятись понапрасну. Все одно по-нашему выйдет. Ноне зерно не продашь, завтра заберем. Да еще вдобавок контрибуцию наложим как на саботажника, реквизируем и скотину твою, и инвентарь сельхозный. Не мне тебе об этом говорить, сам грамотный и знаешь, какой закон о кулаках вышел… Так что подумай хорошенько, остуди свой пыл. И чтоб к утру весь излишний запас хлебный наготове был. Явимся с подводами. А утаить попытаешься — щепотки ржаной тебе не оставим, подчистую амбар опорожним… Так и знай… Пошли, Майоров! Пусть он до утра поразмыслит. Утро вечера мудренее…

— Мудрецы лапотные, — раздраженно буркнул Вечерин и поставил гирю в угол сеней. — Глядите, кабы не перемудрить вам. Мозги набок вылезут.

Кирька, услышав эти слова, задвигал затвором ружья на крыльце:

— Никак, снова нас пужать задумал… Да я ему покажу, как нас стращать, накажу за башку мою оглоушенную…

— Оставь его, Майоров! Неизвестно еще, кто тебя ударил… Ну, а Вечерин к завтрашнему дню, пожалуй, остынет. Тогда и потолкуем с ним по-мирному. От закона ему не убежать…

Дуня с Кирькой направились вдоль Иргизного яра к Гришке Заякину. Во дворе бывшего старосты было людно. Комбедовцы выволакивали из амбара мешки с мукой, складывали их в фургон, который доверху был наполнен зерном. Оказалось, что перед этим Дунины помощники побывали еще у двух кулаков — благовидного хозяина старообрядческой молельни Степана Агеева и скупщика скота, расторопного и разгульного Моисея Филиппова — и вернулись не с пустыми руками, хотя и пришлось повозиться крепко, чуть до драки дело не дошло. Заякин тоже встретил комбедовцев в штыки, ни за что не хотел отдавать ключ от амбара. Пришлось ломать дубовую дверь кувалдой. И не напрасно — вон какие богатства обнаружились у запасливого земского старосты! Сам он куда-то сбежал и больше на глаза не показывался. Оно и к лучшему, довольно-таки быстро, за каких-нибудь полчаса, управились, парный фургон, словно сеном, выше краев наполнили мешками с хлебом. Есть с чем на новый ссыпной пункт, в пустующий амбар за селом, возвращаться. Лошади натужно тянули отяжелевший фургон по Слободской улице. Комбедовцы брели следом, дымили самокрутками.

— Бутаков-то Лаврентий Палыч чего удумал, — удивленно, по-воробьиному вертел маленькой, ушастой головой Леська Курамшин. — Всю ночь напролет в своей баньке хлеб на самогон переводил, чтоб государству, значит, и крошки не оставить. Ну и хитрец же Лаврентий — гуляка беспутный!

— Экую мысль ценную ты, Леська-Ухват, мне подал — хлеб по запаху отыскивать, — засмеялся Кирька Майоров. — Как собака, буду отныне по улицам бегать и вынюхивать. Где самогоном запахло, там, стало быть, и ищи хлебец насущный.

— Самогон — что! Кулак еще и не таким макаром нас вокруг пальца обводит. — Степенный Иван Базыга покрутил указательный палец перед своей курносиной. — Жена моя, когда после пожара домой шла, приметила: три подводы с мешками задворками к Волге подались. Либо в лес, либо на пароход. Кулак свою выгоду знает. Глядишь, так вот и утекут из села зерновые излишки, словно песочек между пальцами.

— Атаковать бы их на дорогах! И тогда все трофеи — наши! — загорелся боевым настроением Ефим Сотников. Его гимнастерка все еще хранила следы вчерашней битвы с огнем — темные выжженные дырки на рукаве.

Когда выехали за село и сгрузили хлеб в амбар, Дуня собрала вокруг себя комбедчиков.

— Надо вам, мужики, — сказала она, — по дорогам ночные дозоры расставить. Всякого, кто с зерном ли, мукой ли будет замечен, останавливать. И пусть сам же и отвозит свой хлеб в наш амбар. Коли на базар задумал ехать, значит, хорошо живет, не из бедных.

— Дозор — дело знакомое. Повоюем! — потирал ладони Ефим Сотников.

Он первым напросился отправиться с тремя комбедчиками к старому осокорю на Ерике, где проходила дорога на Волгу. Группе Ивана Базыги было поручено сторожить тракт, ведущий в Балаково.