Чтение онлайн

Другая категория врагов открытого общества, о которой Макиннес не упоминает и которая во многом сродни мультикультуралистам, – это так называемые «антиглобалисты», чей летучий штурмовой отряд сегодня кочует из страны в страну, от саммита к саммиту, превращая мирные города в сцены побоищ. Глобализм, доктрина распространения либеральных свобод не только на отдельные страны, но и на все мировое сообщество, почти синонимичен попперовскому идеалу открытого общества, с одним существенным различием: Поппер, даже отделавшись от юношеского марксизма, никогда на стал поклонником капитализма и до конца жизни сохранил социал-демократические симпатии. Тем не менее не подлежит сомнению, что стирание национальных границ и предоставление жителям, к примеру, Бангладеш свобод, идентичных британским и американским, изначально заложено в идеях Карла Поппера. Антиглобалисты фактически выступают на стороне все той же иерархии и неподвижности, хотя у себя дома ведут с ними яростную борьбу.

Я допускаю, что изложил все эти тезисы довольно схематично, оставив за скобками некоторые тонкости, не обязательно играющие мне на руку. Но детали не меняют общей картины: стан активных врагов открытого общества сегодня гораздо пестрее, чем он виделся Попперу в период работы над его книгой, когда мир представлялся более простым, почти черно-белым.

Странным образом, отпетый скептик Карл Поппер был во многом идеалистом, представлявшим себе мир несколько розовее, чем он был и остается на самом деле. Так ему исподволь мстил Гегель.

Значит ли это, что нам следует проститься с великой иллюзией, надеждой на то, что победа прогресса если и не предопределена математически, то по крайней мере очень вероятна? Наверное, нет – по крайней мере, совсем не обязательно. Сам Карл Поппер, когда он не впадал в гегелевский соблазн, настаивал, что автоматический прогресс – это миф. Но из этого вовсе не следует, что прогресс невозможен. Реальный прогресс, вопреки Марксу, Гегелю и уличным бойцам антиглобализма, – это не цепь революционных скачков через барьеры, но и не прямое восхождение, как надеялся Фридрих Хайек, друг и во многом единомышленник Поппера, но, в отличие от него, безоглядный энтузиаст капитализма.

Движение от закрытого общества к открытому – это не более чем сумма отдельных, конечных и целенаправленных действий людей, сознающих себя полноправными членами этого общества и всегда открытых для разумных возражений, для проверки, для фальсификации. В конечном счете, согласно Карлу Попперу, у истории нет иного закона, кроме нас самих. Не она диктует нам свои непреложные правила, как полагал Маркс, а мы ей, пусть порой сбивчиво и невнятно.

Если бы литературных премий не существовало, их не стоило бы придумывать. Вольтер, автор оригинала этой мысли, простит мое злоупотребление. У него нет другого выхода – он уже два с лишним столетия как классик, а я еще жив.

Гениев, в том числе самого Вольтера, точнее всего награждает история, и Нобелевский комитет не в силах изменить этот окончательный суд ни на йоту – ни в положительную сторону, ни в отрицательную. Рене Сюлли-Прюдом, Хосе Эчергай или Рудольф Ойкен, удостоенные нобелевских почестей при жизни Льва Толстого, давно отодвинуты историей на подобающее им место. Не исключаю, что сами они охотно променяли бы и чек, и жетон на долю толстовского таланта и славы.

Дефект Нобелевской и других подобных премий рангом пониже заключается в том, что они присуждаются комитетами, а любой комитет имеет свойство отвергать смелые решения в пользу общеприемлемых, компромиссных. Мне, к примеру, нравится тот же Толстой, а вам – Достоевский, но в итоге мы сходимся на Писемском – просто потому, что он ни у кого не вызывает неприязни, сильной реакции.

Согласно известной поговорке, верблюд – это лошадь, спроектированная комитетом. Легко убедиться, что список нобелевских литературных лауреатов, сегодня уже вековой, сплошь и рядом состоит из таких верблюдов, чьи имена давно и заслуженно изгладились из нашей памяти. У меня нет сомнения, что точно так же изгладятся имена большинства сегодняшних подставных лиц, которых я даже не потружусь называть, чтобы не спугнуть положенной им безвестности.

Но иногда механизм дает сбой, и подлинные таланты вроде Уильяма Фолкнера, Уильяма Йейтса или Альбера Камю попадают в несвойственную им компанию кумиров на час. Может быть, у стокгольмского комитета срабатывает некий предохранительный клапан, не дающий ему окончательно превратиться во всеобщее посмешище.

Один из самых характерных инцидентов такого рода произошел в 2001 году, когда выбор Стокгольма пал на В. С. Найпола, уроженца Тринидада, гражданина Великобритании, индуса по происхождению. В этом сомнительном качестве ему вообще бы не полагалось ничего, потому что страны и континенты учитываются прежде таланта, хотя многие уже давно, с 60-х годов XX века, считают Найпола лучшим современным англоязычным писателем. Более того, он считался практически дисквалифицированным ввиду отсутствия ярко выраженной любви ко всему прогрессивному, без чего путевки в Стокгольм уже практически не выдают.

Причина, по которой этот бесперспективный кандидат был извлечен из черного списка, однозначна, причем именно та, которую Нобелевский комитет старательно отрицал: 11 сентября 2001 года. Эта дата показала, что именно Найпол, стоящий в стороне от модных прогрессивных идей, изображал реальный мир, в котором мы живем. От него уже просто некуда было спрятаться.

Эскиз творческой и человеческой эволюции Найпола дает Брус Боуэр в статье «Цивилизация и В. С. Найпол», опубликованной в журнале Hudson Review. Уроженец заштатного Тринидада, Найпол стал как бы по определению символом и жертвой колониализма, который так полюбили обличать его нобелевские коллеги. Но взгляд изнутри – совсем не то, что позиция постороннего. Коренные жители метрополии самим фактом своего рождения наделены привилегиями, за которые выходцу из бывшей колонии пришлось долгие годы бороться. Найпол появился на свет в индусской семье – его предки были вывезены на карибский остров англичанами по кабальным контрактам, и такими индийскими колониями сегодня пестрит кругосветная карта бывшей империи. Нельзя сказать, чтобы опыт Тринидада был для будущего писателя бесполезным бременем – он лег в основу его лучших романов, а этническая и религиозная пестрота острова стала залогом проникновения в сердце других культур. Но главным воспоминанием и клеймом колониализма осталось невыносимое культурное удушье окраины мира, места, где никогда ничего не происходит.

В романе «Дом для мистера Бисваса», который многие считают непревзойденным шедевром Найпола, главный герой не может прийти в себя от мысли, что его шурин побывал в Лондоне и видел воочию великих людей, о которых здесь лишь читают в газетах. Сама мысль, что он спит под одной крышей с таким человеком, опьяняет его.

Найпол покинул Тринидад при первой возможности, сразу по окончании школы, получив конкурсную стипендию в Оксфорде, и больше туда не возвращался, разве только в личине именитого гостя. С тех пор он живет в Англии, которую считает домом и от имени которой он и принял свою нобелевскую награду. Но главным героем его произведений, по крайней мере после «Дома для мистера Бисваса», стал человек, утративший родину и поселившийся в огромном мире, без корней и опоры, без ориентира и культурной среды. В английском языке есть для этого емкое слово, exile, соединяющее в себе значение эмиграции, изгнания, утраты чувства дома. Такова судьба миллионов людей в XX веке, в том числе и тех, кто никогда не покидал родины.

Герой рассказа «Один из многих» – индус, слуга дипломата, который у себя на родине считался, или считал себя, значительным человеком, хотя жил, по собственному признанию, на клочке тротуара под галереей господского дома – туда к нему заглядывали другие важные в округе люди потолковать о том о сем. Все опрокинулось, когда он отправился вместе с хозяином в Вашингтон, где стало очевидно, что его реальное состояние – просто рабство. В конце концов ему удается сбросить эти оковы, жениться на чернокожей американке, к которой он питает неизгладимое кастовое презрение, и стать совладельцем индийского ресторана, гражданином США. Эта сказочная судьба, о которой миллионы его бывших соотечественников не смеют даже мечтать, обернулась для него полным замешательством, фактическим выпадением из жизни, к которой он привык. Вот какие мысли приходят ему при взгляде на собственный дом в американской столице: