Чтение онлайн

Она протолкнулась сквозь толпу, заполнившую неф, морща нос от вони. У большинства паломников были длинные посохи, похожие на пастушьи, а у некоторых к одежде были пришиты свинцовые значки, обозначавшие святые места, которые они посетили: пара скрещенных ключей — Рим, раковина гребешка — святой Иаков. Эти почтенные мужи, без сомнения, были паломниками по ремеслу, которым какой-нибудь богатый бюргер заплатил, чтобы они отмолили его грехи.

Она опустилась на колени среди венков из цветов, лицом к лицу с Девой. Поцеловала ноги святой, прижавшись лбом к пьедесталу.

Зажгла свечку.

— Матерь Мария, благодарю тебя за мое спасение, за то, что сжалилась надо мной, бедной грешницей.

Сквозь туман пробилось солнце. Оно уже стояло достаточно высоко, чтобы его лучи проникали сквозь высокие окна клерстория, дотягиваясь до сводов собора, словно золотой перст Божий. Она обрадовалась, увидев, что на этот раз Его божественное прикосновение было нежнее, чем в прошлый раз, когда Он указал на нее.

Внезапно в голове у нее загудело, будто налетел пчелиный рой, и в тот же миг дама в синем сошла со своего пьедестала и протянула к ней мраморную руку. Фабриция ахнула и моргнула.

— Ты избрана, — сказала она.

Фабриция приподнялась и огляделась, думая, что и другие, должно быть, увидели это чудо, но никто не глазел, не кричал и не показывал пальцем. Все было так, будто Дева по-прежнему стояла там, в своей нише высоко на стене. На мгновение у нее возникло искушение закричать, чтобы появились свидетели, но тут она осознала более страшную истину: папа был прав. Я лишилась рассудка.

В панике она снова опустила голову, сосредоточившись на своих руках, все еще сложенных в молитве.

«Успокойся, Фабриция». Когда она снова подняла глаза, Богоматерь вернулась к своему величавому бдению, и глаза святой вновь стали незрячими — лишь искусное изваяние из резного и полированного камня. Она решила, что никому об этом не расскажет. Это было минутное помешательство; она притворится, что этого никогда не было. Чудеса и видения — для святых, а не для дочерей каменотесов. Она еще долго стояла на коленях; не от благочестия, а потому что колени ее так сильно дрожали, что она не могла встать. Все реальное ускользало от нее. Мир и все, что в нем, стал зыбким, как туман.

Когда Пейре наконец вошел в церковь, чтобы ее найти, она все еще стояла на коленях, дрожа, и, как он потом рассказал ее отцу, «у нее был такой вид, будто она увидела привидение».

— Сегодня на нашей улице была беда, — сказала Элионора. — Старик Рейнар и его жена. Молодчики епископа выломали ему дверь, перевернули в доме все котлы и выбросили все добро бедняги в грязь. И все потому, что он приютил у себя двух Добрых людей [1] на прошлый день святого Иоанна.

— Что ж, нечего укрывать священников-еретиков! — сказал Ансельм, но тут же добавил: — Они ведь не тронули его?

— Слава Богу, нет. Сброд! — Элионора поставила на стол горшок с бобами и бараниной. — На, ешь.

— Сегодня на площади, прямо у собора, чуть не случилась драка. Какие-то люди потешались над монахом.

— Эти клирики заслуживают всего, что получают. Только и говорят что об аде, днях святых да о том, чтобы мы вовремя платили десятину.

— Они швыряли в беднягу грязью за то, что он проповедовал святое слово Божье! Клянусь, приди в Тулузу сам Иисус, его бы и здесь затолкали и выгнали за ворота.

— Господь бы сюда и не пришел, если бы увидел, как ведут себя его священники! Блудники и воры, вот они кто.

Фабриция увидела, как краска бросилась в щеки отца. Зачем мать так его дразнит? В последнее время они постоянно спорили о религии.

— Есть и те, кто не позорит свое звание.

— Назови двоих! — сказала Элионора с набитым ртом.

— Добрый проповедник, над которым сегодня так издевались на рынке. Все говорят, он ведет целомудренную жизнь, и все, что у него есть, — это одежда на нем.

— Это только один.

— Ну что ж, тогда монах, который придет ко мне завтра. Отец Симон. У него безупречная репутация. Добрый человек и верный слуга Церкви.

Элионора улыбнулась, и ее тон стал мягче.

— Что ж, муж, это двое, это верно. Но двое на один из величайших городов христианского мира — это негусто. А какое у тебя дело к этому священнику?

— Он секретарь приора. Он поручил мне провести кое-какие ремонтные работы в клуатре Сен-Сернен. Он предложил щедрейшую плату за наши услуги.

— И правильно.

— У Церкви много благодетелей.

— Да уж. Весь христианский мир, да еще и с процентами!

Ансельм пропустил колкость мимо ушей.

— Работы хватит еще как минимум на два лета. А к тому времени, может, и Пейре будет готов меня сменить.

Оба посмотрели на Фабрицию, и она почувствовала, как щеки вспыхнули жаром. Она опустила взгляд в свою миску и постаралась сосредоточиться на еде.

— Ты сказал ей, что ты решил? — спросила его Элионора.

— Что мы оба решили.

— Я лишь сказала, что не буду возражать. Добрые люди говорят, что всякое деторождение — грех, а значит, и брак ведет ко греху. Если уж ей суждено выйти замуж, я не стану этому мешать.

— Ты не будешь рада крепкому зятю с умелыми руками, который подарит нам внуков и позаботится о нас в старости? Человеку, который присмотрит за нашей дочерью, когда нас не станет?

— Я знаю, ты желаешь нам всем только лучшего, — сказала Элионора мягче. — Но чем старше я становлюсь, тем больше беспокоюсь о своей душе, а не об этом изношенном теле.

Фабриция думала, отец вот-вот взорвется.

— Эти священники-еретики вскружили тебе голову! — сказал он. Он повернулся к Фабриции в поисках поддержки. Она знала, что он хочет для нее только лучшего. Как она могла сказать ему, что не желает замуж за Пейре, не имея на то веской причины?

— Может, ты не замечаешь, какие взгляды притягиваешь на рынке, — сказал он ей. — Мне будет спокойнее, зная, что ты замужем и обвенчана, и что не всякий молодой хлыщ в Тулузе будет смотреть на тебя, как волк на свой ужин.