Жил маленький принц в позлащенном чертоге,Его осеняла с младенческих днейСчастливая доля; не знал он тревоги,Ни строгих упреков, ни робких детей.Без сверстников рос он, не видел он сверстниц,Его замыкал очарованный круг;Он видел лишь стражу на мраморе лестницИ видел поклоны блистающих слуг.Прелестные рощи дворец окружали.В душистой прохладе тенистых аллейИз каменных гротов каскады журчали,И шум их падучий был вихря звучней.Над зеркалом вод, окаймленных цветами,Мосты выгибали узоры перил.Из вазы бассейна, сребрясь под лучами,Фонтан поднимался и брызги дробил.Все было забавой для юного принца:Лужайки, и гладь серебристых озер,И кроткие звери, под сенью зверинца,Ему услаждали и тешили взор.Где высились пихты на мягких пригорках,Бродила кудрявых барашков семья,Ручные лисицы в искусственных норкахПугливо дремали, лукавство тая.Под алой, попоной ушатый осленокС веселой газелью неловко играл.Задумчивый аист, и важен и тонок,У плетня резного как сторож дремал.Отбившись от рук замечтавшейся няни,Царевич бежал к бессловесным друзьям.К нему подбегали покорные лани,И корм подносил он к их влажным губам.Бежал он к озерам, где стройно темнелиКусты молодые, теснясь в полукруг,Где, быстры, как змейки, стекались форелиИ крошки ловили из царственных рук.Как весело было малютке теребитьРосою обрызганный куст у пруда,Где вдруг был разбужен испуганный лебедь,И шумно от крыльев вскипала вода.Но только все чаще, асе больше с годамиСчастливого принца темнили мечты.Он думал: зачем за моими садамиВозвысились стены, как вражьи щиты?Те стены его ограждали от мира,От гневной борьбы, от несчастных людей,А принц жил для счастья: венец и порфираДолжны быть невинней небесных лучей.Со взором ребенка, с душою поэта,Смиренный наставник ему говорил,Что там, за стеною, сокрыта от светаТолпа светозарных, таинственных сил.Они ему ткут кружева на подушки,И шелк для одежды, и ткань на ковры.И феи оттуда приносят игрушкиЕму с недоступной, высокой горы."А можно их видеть?” — принц спрашивал робко."Нельзя, недоступно!” — он слышал в ответ.И детским разбегом пробитая тропкаВсе шире к стене пролагала свой след.Чуть ветер вершины дерев зарумянит,Ребенок бежит к неприступной стене,На цоколь статуи задумчиво встанетИ долго мечтает в немой тишине.Какие счастливцы живут за стеною?О, если хоть раз заглянуть бы туда!И много видений лучистой толпоюВ уме проплывают, бегут без следа.И долго сидит у стены он, вздыхая.Он мнит, что под вечер взойдет за стенойЛуна в небесах, но луна не такая,Какую он видит всегда над собой.А там, за стеной, суетою и торгомЖизнь дико шумела, как в море гроза.Он ждал, он кипел непонятным восторгом,Уста улыбались, пылали глаза.На пряжках чулок развязалися банты.Темнело. Туман поднимался с земли.Вечернюю зорю играли куранты;И звуки, как слезы, в затишье текли.День снова ушел. Он, как прежде, не знает,Что скрыл так ревниво стеною чертог?Когда ж он загадку свою разгадает,Когда же отпустят за темный порог?И слышит в ответ он: увидит, поспеет!Увидит, что скрыто за крепкой стенойТогда лишь, как пух над губой зачернеетИ ростом он будет с дубок молодой.И вот над губою усы затемнели,Он строен, он вырос с дубок молодой,Заздравные кубки в чертоге звенели,Приветствуя принца с расцветшей душой.Но, чокаясь дружно ответным бокалом,Улыбкой даря обольщенных гостей,Принц нежною думой следит не за балом,И ждет не дождется рассветных лучей!Он жаждет увидеть желанное чудо,Что скрыто стеною, как мраком завес.Какие он перлы добудет оттуда,Чем гордость насытит из мира чудес?Он ждет и трепещет огнем лихорадки,Он кудри пышней разметал по плечу,Оправил плаща драгоценные складки,И весь он сияет, подобно лучу.По лестницам звучным принц шествует бодро,Он рад, что дождался свободного дня,И треплет коня горделивые бедра…Вот шпорами брякнул, — и сел на коня.Раскрылися стены. Принц едет — и что жеОн видит, свергая тяжелый запрет?Как мало все это на грезы похоже,На сны золотые младенческих лет!Сырая дорога чернеет неровно:У стен заповедных теснятся кругомКакие-то камни, и щебень, и бревна,Кирпич и рогожи, и кучи с песком.В тяжелых одеждах поспешные людиСнуют с озабоченным мраком лица…Так вот о каком он загадывал чуде!Так вот что скрывалось за парком дворца!Он едет в селенье. Как мрачно! Заране,Приветствуя славного принца приход,Спешит в драпировки, гирлянды и тканиСкрыть ветхую бедность тщеславный народ.Но что ж не скрывает он копоть одежды,Убогие дровни и жалких коней?Царевич бледнеет, и меркнут надеждыПред горькою правдой прозревших очей.Так вот эти гномы, кем созданы парки,Кем создан его величавый чертог.Так вот эти феи, что слали подаркиК нему, чтоб он счастьем насытиться мог!Задумчиво едет царевич обратно.И грустно он входит под своды дворца.Теперь ему стало несчастье понятно,И нет ему счастья под кровом отца.Он бархат свой роздал, он меч свой забросил,Былые забавы постыли ему.На лодке любимой не слышен плеск весел,Не будит звук арфы вечернюю тьму.Он чаще, все чаще чертог покидает,Он учится жизни в иной стороне.И радость былая дымится и тает,Как воск ароматный на ярком огне.Беднее одежда на ласковом принце,Грустнее мерцанье стыдливых очей,И перстень не блещет на белом мизинце:Он голоду брошен в пучину страстей.Принц темные кудри остриг; как невольник,До ночи глубокой скрывается он,Где жизнь и жужжит и хлопочет, как пчельник,Как будто бы ищет умчавшийся сон.И скоро покинут был принцем печальнымДворец заповедный. Напрасно гонцыИскали по странам, и ближним и дальним,Надменно стучася в чужие дворцы.Принц — сгинул! Исчез, как залетная птица,В рассветном тумане… Как вздох отошел!И если погиб он, то где же гробница?И если живет он, то где же престол?
1897
ПОЭЗИЯ — БОГ
Посвящается памяти
А. С. Слуцкого
Когда его судьба не мучила суровоИ в небеса мечты волшебные влекли,Как часто повторял он с детства это слово:"Поэзия есть бог в святых мечтах земли”.Тогда он жизнь любил и веровал так страстноВ поэзию, в добро, в свободу и любовь,Что даже родичи подшучивали властноИ на его восторг — нахмуривали бровь.Он с ранних лет стал петь, все больше о небесном:О вечности, любви, о грезах и цветах;Он в мире не хотел исчезнуть неизвестным,Кончина ранняя вселяла тайный страх.Наивный юноша, он думал, что со славойБогатстве и почет к нему вернутся в дверь,И вот чрез тридцать лет, с мучительной отравой,С отчаяньем в груди, терзается теперь.Меж тем как где-нибудь в заброшенном селеньиСчастливый юноша досужим вечеркомВосторженно твердит в его стихотвореньиСозвучья легкие, склоняясь над столом;Меж тем как стих его, затверженный украдкой,Девица юная строчит в альбом подругИ говорит о нем в мечтах с улыбкой сладкой:"Как счастлив, кто создал такой волшебный звук!Должно быть, он красив и смелым взором ясен.О если бы его увидеть, хоть вдали!..И это потому, что мир мечты прекрасен:Поэзия есть бог в святых мечтах земли!”А он, создатель строф, волнующих так нежно,Певец восторженной любви и красоты, —Нахмурен, голоден, одет всегда небрежно,Не может выбиться из бед и нищеты.Подруга, что, пленясь прекрасными строфами,С ним разделяла жизнь, насмешливо ушлаИ музу прокляла, игравшую сердцами, —Затем что бедностью истерзана была.Ей надоело жить в священных недостатках,Блестящей прозою ее с ума свели;И шепчет вновь она в алмазах и перчатках:"Поэзия есть бог в святых мечтах земли!”Поэта же язвят то клеветой, то сплетней.Укоры рвутся с уст и сердце боль щемит.О, лучше б жизнь прожить глупей и незаметней,Чем вечно ощущать позорный жар ланит!..Вот и теперь идет он городом огромным;Вновь скоро Рождество и скоро Новый год.Морозит… Снег хрустит… И силуэтом темнымПоспешно тень его озябшая идет.Повсюду суета… Движение на рынках…Пред конками толпы, разносчики кричатИ машут новыми журналами в картинках.Весь в белом инее Александринский сад.Здесь бюстов много есть писателей-собратьев…Счастливые! Им нет забот земного дня!И крепко держит их мороз в своих объятьях,Но крепче их металл — без крови и огня!И, голову склонив, как бы пугаясь дали,Певец "Светланы” здесь… Остановись, внемли!Ты видишь письмена на сером пьедестале:"Поэзия есть бог в святых мечтах земли!”А дальше в золотом шеломе Исаакий,Адмиралтейства шпиц вознесся, как стрела.Мороз крепчает все… Торопится не всякий.И медленно толпа на Невский поплыла.В редакции тепло. Свет льется из камина.Конторщики гремят "ренгтонкою”… ЧасыУныло тикают. К нему идет мужчина,Изящен, надушен, закручены усы."У нас довольно есть из вашего… К тому же,Редактор обещал не помещать стихов…Авансы не даем: дела у нас все хуже!” —Раскланялся, сказал: "pardon” — и был таков!И вот поэт опять на улице холодной.Движенье, суета… Зажглись огни вдали…И едут, и идут… И мыслит он, голодный:"Поэзия есть бог в святых мечтах земли!”Толкнулся в новую редакцию. В ней — то же.И подозрительно курносый господинСмотрел через очки, как будто думал: боже,Уже не сыщик ли от кружковых дружин?Зашел к приятелю… Тот хмурится — без денег,Бранит издателей, пальто стащил в ломбард.Опять схватил бронхит, бродя весь день без денег,И не на что побрить проросших бакенбард.И вот поэт идет к приятелю другому…Тот — как сапожник пьян и потчует вином.Напился и поэт. Идет, шатаясь, к дому.И на ночлег попал он в полицейский дом.Он бредит, он не спит, он брошен в яму волчью,Косматые тела вокруг него легли,И шепчет кто-то злой, с иронией и желчью:"Поэзия есть бог в святых мечтах земли!”Сочельник… В окнах свет. Повсюду на витринахСверкает мишура для елочных прикрас.Как шумно в улицах! Как людно в магазинах!Трамваи движутся… Уже десятый час!Нет денег ни гроша у бедного поэта,Все строго косятся, смущаяся его.И в озлоблении он думал: песня спета!..Не нужен никому! Не надо ничего!..И, грустный, он пришел в холодную каморку.Насмешливо глядят портреты со стены,Как будто говорят: глодай сухую корку!Забудь, забудь свои осмеянные сны!И, в бешенстве рукой бессильно потрясая,Бросает он в огонь тетради прошлых днейИ говорит, смеясь: "Да, муза дорогая,Поэзия есть зверь, пугающий людей!”А ночь уже плыла над городом блестящим,Спокойно ночь плыла над льдистою рекой,Плыла над рощами, светила мерзлым чащам,Светила кладбищу усопшею луной.И там, на небесах, в созвездиях Медведиц,В лучистом бисере, в сверкающей пылиСеребряных миров, услышал песнопевец:"Поэзия есть бог в святых мечтах земли!”
Ни собственный мой страх, ни дух, что мир тревожит, Мир, замечтавшийся о будущности дел, Любви моей года определить не может, Хотя бы даже ей готовился предел. Смертельный месяц мой прошел свое затменье, И прорицатели смеются над собой, Сомнения теперь сменило уверенье, Оливковая ветвь приносит мир благой. Благодаря росе, ниспавшей в это время, Свежей моя любовь и смерть мне не страшна, Я буду жить назло в стихе, тогда как племя Глупцов беспомощных похитить смерть должна, И вечный мавзолей в стихах, тобой внушенных, Переживет металл тиранов погребенных.
Что может мозг создать, изобразить чернила, Как может передать мой дух восторг любви, Что нового сказать; где творческая сила, Чтоб выразить любовь и качества твои? Ничто, мой юноша прекрасный, — но порою Счастливо повторять я каждый день готов Все то же самое молитвою святою: Твоя любовь во мне, в тебе моя любовь. То вечная любовь, ее не разрушает Стремленье времени завистливым серпом, Перед морщинами она не отступает И старость делает навек своим пажом, Предчувствуя, что мысль любви родится там, Где внешностью любовь подобна мертвецам.
109.
О нет, не говори, что сердцем пред тобою Я изменил, хотя слабей в разлуке пыл. Скорей расстануся без страха сам с собою, Но не с душой, что я в тебе похоронил. Любовь моя — очаг, и если я скитаюсь, То возвращаюсь вновь к нему, как пилигрим; Сам приношу воды, с дороги омываюсь, Стирая пятна, пыль, — и греюсь перед ним. И если есть во мне те слабости, так трудно, Так горячо у всех волнующие кровь, То и тогда не верь, чтоб мог я безрассудно Растратить без тебя всю страсть и всю любовь, — И верь — вселенную я ни во что не ставлю, Тебя, о роза, я одну люблю и славлю.
У ручья красавец юный Вил цветы, печали полн, И глядел, как, увлекая, Гнал их ветер в плеске волн. "Дни мои текут и мчатся, Словно волны в ручейке, И моя поблекла юность, Как цветы в моем венке! Но спросите: почему я Грустен юною душой В дни, когда все улыбнулось С новорожденной весной. Эти тысячи созвучий, Пробуждаясь по весне, Пробуждают, грудь волнуя, Грусть тяжелую во мне. Утешение и радость Мне не даст весна, пока Та, которую люблю я, И близка и далека… К ней простер, тоскуя, руки, — Но исчез мой сладкий бред… Ах, не здесь мое блаженство — И покоя в сердце нет! О, покинь же, дорогая, Гордый замок над горой! Устелю твой путь цветами, Подаренными весной. При тебе ручей яснее, Слышны песни в высоте, — В тесной хижине просторно Очарованной чете".
3
перевод К. Фофанова
Фридрих Шиллер. Избранные произведения
Государственное Издательство детской литературы
Министерства Просвещения РСФСР, М., 1955
Биография
КОНСТАНТИН ФОФАНОВ родился 18 (30) мая 1862 в Петербурге. Дед его, как сообщает сам Фофанов, «был привезен в Петербург двенадцатилетним мальчиком из Олонецкой губернии», работал «мыльщиком в бане», но в конце концов выбился в люди — стал «купцом третьей гильдии и уже имел кожевенную лавку». «Отец… имел лесной двор». Систематического образования не получил — учился в дешевых частных пансионах, много читал: «десяти лет почти знал наизусть Горе от ума и обожал Пушкина».
Писать стихи начал в отрочестве, в четырнадцать лет подражал Некрасову, в шестнадцать-восемнадцать увлекся Библией и написал множество стихотворений на библейские темы в возвышенно-народническом духе. Одно из них в 1881 появилось в газете «Русский еврей» под псевдонимом. Другое, Таинство любви, написанное в 1885 и напечатанное в 1888 в журнале «Наблюдатель», вызвало разбирательство в Синоде и закрытие журнала. Оно было уже едва ли не сотой публикацией: Фофанов постоянно печатался в иллюстрированных изданиях и в суворинской газете «Новое время», а в 1887 почти все написанное было собрано в книге «Стихотворения». За год до этого поэт «безвременья» 1880-х годов С.Надсон приветствовал в лице Фофанова «большое дарование чисто художественного оттенка». Литературный обозреватель «Нового времени» В.Буренин, со своей стороны, противопоставлял «наивную, небрежную, даже порой неряшливую музу» Фофанова «фразистой рутине» Надсона и надсоновщины. Первый же сборник Фофанова привел в восторг И.Репина, который познакомился с поэтом, написал в 1888 его портрет и оставался другом Фофанова до конца его дней. При активной поддержке Я.П.Полонского сборник был выдвинут на соискание Пушкинской премии Академии наук, которой, впрочем, не получил из-за языковых и стилистических вольностей автора. Их отмечали и более снисходительные читатели (в том числе Толстой, Лесков и Чехов), но относили за счет поэтической непосредственности.
Мечтательная меланхолия, устремленность в «сказок мир воздушный», «поэзия полутонов и полузвуков, передающая душевное состояние, промежуточное между радостью и горем» (Г.Бялый) — все это было вполне созвучно «сумеречной» эпохе, и недаром время от смерти Надсона (1887) до смерти Александра III (1896) критики именуют «фофановским» периодом истории русской поэзии. Первый сборник имел умеренный, но несомненный успех, и издатель «Нового времени» А.С.Суворин, не без оснований считавший Фофанова своей креатурой, выпустил в 1889 его вторую книгу под тем же непритязательным заглавием. Третья книга Фофанова называлась «Тени и тайны» (1892). В том же году в издании «Московской иллюстрированной газеты» вышла его пространная повесть в стихах. Барон Клакс — своего рода переделка Евгения Онегина. Итоговым можно считать стихотворное собрание в пяти частях, выпущенное в 1896 тем же Сувориным; его дополняет сборник «Иллюзии» (1900).
В 1887 году поэт женится на Лидии Константиновне Туполевой — красивой девушке, самоотверженно любившей его. История любви была романтична. Они познакомились, когда она была 14-летней восторженной гимназисткой, увлеченной его стихами.
Переживший в начале 1890-х годов тяжелое психическое заболевание и страдавший алкоголизмом Фофанов прожил последние десять лет жизни — первую декаду нового столетия — в пьянстве и нищете. По-прежнему многочисленные стихи его (всего им написано свыше 2000 стихотворений, не считая поэм, сказок, баллад и т. п.) печатались в массовых газетах и журналах; он подготовил к печати еще два сборника: «Эфиры» (стихотворения 1901–1906) и «Крылья и слезы» (стихотворения 1907–1911), но издателя для них не нашлось. Удалось опубликовать лишь две тоненькие брошюры: После «Голгофы» (1910) и поэму в октавах «Необыкновенный роман» — опять-таки «переделку» пушкинского Домика в Коломне. Читатели Фофанова остались в прошлом; стихи в лучшем случае не имели отклика (Блок в 1910 назвал их явлением «нововременской культуры»). Однако же и Мережковский, и Брюсов, и Горький относились к нему с почтением и безусловной симпатией; сын его, взявший звучный псевдоним Олимпов, был вместе с начинающим Игорем Северянином основателем «эгофутуризма», предтечами которого Северянин провозгласил Фофанова и поэтессу М.Лохвицкую. И программа, и самое существование «эгофутуризма» крайне сомнительны; однако некоторая преемственность все же наблюдается. К поэзии Северянина в немалой степени относится типологическая характеристика, данная творчеству Фофанова в Очерках по истории русской литературы (СПб, 1907) С.Венгерова: «Он почти никогда не берет русских сюжетов, а удаляется — за море, в Японию, в Палестину, в Скандинавию, в сказочное царство царевича Триолета, потому что это освобождает его от обязанности описывать точно и определенно… в его видениях реют только эльфы, феи, мелькают заморские царевичи, рыцари… часто стихотворения его обусловливаются не содержанием, а музыкальными особенностями того размера, который его в данный момент пленил». Отмечает Венгеров и «нарядность поэтического стиля, переходящую в крайнюю вычурность». При всех этих свойствах творчество Фофанов признается, однако, своеобразным, существенным и в известной мере плодотворным явлением русской поэзии конца 19в.
Умер Фофанов в Петербурге 17 (30) мая 1911.
Фофанов К. М.: Биобиблиографическая справка
ФОФАНОВ, Константин Михайлович [18(30).V.1862, Петербург — 17(29).V.1911, там же] — поэт. Отец — выходец из крестьянской семьи, купец в первом поколении, мать — крестьянка. Ф. не получил систематического образования, хотя начинал учиться в частных пансионах Эме и Кестнера, а также в городском училище Петербурга, но учебу оставил, не закончив 2-го класса. Творческая биография Ф. складывалась как бы вопреки господствующему литературному этикету. Первое его стихотворение было напечатано в газете "Русский еврей" (1881.- 8 июля), затем благодаря поддержке П. И. Вейнберга он публиковался в "Литературном обозрении", имевшем либеральную репутацию. В конце же 80 гг. он становится постоянным сотрудником газеты "Новое время", издаваемой А. С. Сувориным, от которой с 1888 г. получал постоянное жалованье и др. финансовую поддержку. Но связь с этим изданием на протяжении всей жизни не мешала Ф. печататься в журналах различной ориентации: "Век", "Живописное обозрение", "Всемирная иллюстрация", "Устои", "Игрушечка", "Родник", "Новь", "Звезда", "Восход", "Север", "Наблюдатель", позднее — "Северный вестник", "Московская газета", "Наше время", "Русское богатство", а также во многих иллюстрированных изданиях. Почти все сборники стихов Ф., кроме первого — "Стихотворения" (1887) и третьего — "Тени и тайны" (1892), были изданы у Суворина: "Стихотворения" (1889), "Иллюзии" (1900), а также вышедшее в 1896 г. собрание стихотворений в пяти частях (Ч. 1 — "Маленькие поэмы"; Ч. 2 — "Этюды в рифмах"; Ч. 3 — "Снегурочка"; Ч. 4 — "Майский шум"; Ч. 5 — "Монологи"). Жизнь Ф., несмотря на постоянную поддержку высоко ценивших его талант деятелей культуры (И. Е. Репина, К. К. Случевского, А. К. Шеллер-Михайлова, А. С. Суворина), протекала в бедности и нищете. Ф. являлся единственным кормильцем большой семьи, где было 9 детей, и при этом страдал хроническим алкоголизмом. В конце 80 гг. перенес на этой почве галлюцинаторное помешательство, окончательно подорвавшее его здоровье. Современникам Ф. запомнился в образе "глубоко несчастного, приниженного жизнью, надорванного человека — образ, так странно контрастирующий с впечатлением от его лучших вечно-юных стихов" (Перцов П. П. Литературные воспоминания, — М.; Л., 1933. — С. 189). Умер Ф. в полном одиночестве.