В краю чудес, в краю живых растений,Несовершенной мудростью дыша,Зачем ты просишь новых впечатленийИ новых бурь, пытливая душа?Не обольщайся призраком покоя:Бывает жизнь обманчива на вид.Настанет час, и утро роковоеТвои мечты, сверкая, ослепит.
2
Лодейников, закрыв лицо руками,Лежал в саду. Уж вечер наступал.Внизу, постукивая тонкими звонками,Шел скот домой и тихо лопоталНевнятные свои воспоминанья.Травы холодное дыханьеСтруилось вдоль дороги. Жук летел.Лодейников открыл лицо и погляделВ траву. Трава пред ним предсталаСтеной сосудов. И любой сосудСветился жилками и плотью. ТрепеталаВся эта плоть и вверх росла, и гудШел по земле. Прищелкивая по суставам,Пришлепывая, странно шевелясь,Огромный лес травы вытягивался вправо,Туда, где солнце падало, светясь.И то был бой травы, растений молчаливый бой.Одни, вытягиваясь жирною трубойИ распустив листы, других собою мяли,И напряженные их сочлененья выделялиГустую слизь. Другие лезли в щельМежду чужих листов. А третьи, как в постель,Ложились на соседа и тянулиЕго назад, чтоб выбился из сил.И в этот миг жук в дудку задудил.Лодейников очнулся. Над селеньемВсходил туманный рог луны,И постепенно превращалось в пеньеШуршанье трав и тишины.Природа пела. Лес, подняв лицо,Пел вместе с лугом. Речка чистым теломЗвенела вся, как звонкое кольцо.В тумане беломТрясли кузнечики сухими лапками,Жуки стояли черными охапками,Их голоса казалися сучками.Блестя прозрачными очками,По лугу шел красавец Соколов,Играя на задумчивой гитаре.Цветы его касались сапоговИ наклонялись. Маленькие твариС размаху шлепались ему на грудьИ, бешено подпрыгивая, падали,Но Соколов ступал по падалиИ равномерно продолжал свой путь.Лодейников заплакал. СветлякиВокруг него зажгли свои лампадки,Но мысль его, увы, играла в пряткиСама с собой, рассудку вопреки.
3
В своей избушке, сидя за столом,Он размышлял, исполненный печали.Уже сгустились сумерки. КругомНочные птицы жалобно кричали.Из окон хаты шел дрожащий свет,И в полосе неверного сияньяСтояли яблони, как будто изваянья,Возникшие из мрака древних лет.Дрожащий свет из окон проливалсяИ падал так, что каждый лепестокСреди туманных листьев выделялсяПрозрачной чашечкой, открытой на восток.И все чудесное и милое растеньеНапоминало каждому из насПрироды совершенное творенье,Для совершенных вытканное глаз.Лодейников склонился над листами,И в этот миг привиделся емуОгромный червь, железными зубамиСхвативший лист и прянувший во тьму.Так вот она, гармония природы,Так вот они, ночные голоса!Так вот о чем шумят во мраке воды,О чем, вздыхая, шепчутся леса!Лодейников прислушался. Над садомШел смутный шорох тысячи смертей.Природа, обернувшаяся адом,Свои дела вершила без затей.Жук ел траву, жука клевала птица,Хорек пил мозг из птичьей головы,И страхом перекошенные лицаНочных существ смотрели из травы.Природы вековечная давильняСоединяла смерть и бытиеВ один клубок, но мысль была бессильнаСоединить два таинства ее.А свет луны летел из-за карниза,И, нарумянив серое лицо,Наследница хозяйская ЛарисаВ суконной шляпке вышла на крыльцо.Лодейников ей был неинтересен:Хотелось ей веселья, счастья, песен, —Он был угрюм и скучен. За рекойПлясал девиц многообразный рой.Там Соколов ходил с своей гитарой.К нему, к нему! Он песни распевал,Он издевался над любою паройИ, словно бог, красоток целовал.
4
Суровой осени печален поздний вид.Уныло спят безмолвные растенья.Над крышами пустынного селеньяЗаря небес болезненно горит.Закрылись двери маленьких избушек,Сад опустел, безжизненны поля,Вокруг деревьев мерзлая земляПокрыта ворохом блестящих завитушек,И небо хмурится, и мчится ветер к нам,Рубаху дерева сгибая пополам.О, слушай, слушай хлопанье рубах!Ведь в каждом дереве сидит могучий Бах,И в каждом камне Ганнибал таится…И вот Лодейникову по ночам не спится:В оркестрах бурь он слышит пред собойНапев лесов, тоскующий и страстный…На станции однажды в день ненастныйПростился он с Ларисой молодой.Как изменилась бедная Лариса!Всё, чем прекрасна молодость была,Она по воле странного капризаСлучайному знакомцу отдала.Еще в душе холодной СоколоваНе высох след ее последних слез, —Осенний вихрь ворвался в мир былого,Разбил его, развеял и унес.Ах, Лара, Лара, глупенькая Лара,Кто мог тебе, краса моя, помочь?Сквозь жизнь твою прошла его гитараИ этот голос, медленный, как ночь.Дубы в ту ночь так сладко шелестели,Цвела сирень, черемуха цвела,И так тебе певцы ночные пели,Как будто впрямь невестой ты была.Как будто впрямь серебряной фатоюБыл этот сад сверкающий покрыт…И только выпь кричала за рекоюВплоть до зари и плакала навзрыд.Из глубины безмолвного вагона,Весь сгорбившись, как немощный старик,В последний раз печально и влюбленноЛодейников взглянул на милый лик.И поезд тронулся. Но голоса растенийНеслись вослед, качаясь и дрожа,И сквозь тяжелый мрак миротвореньяРвалась вперед бессмертная душаРастительного мира. Час за часомБежало время. И среди полейОгромный город, возникая разом,Зажегся вдруг миллионами огней.Разрозненного мира элементыТеперь слились в один согласный хор,Как будто, пробуя лесные инструменты,Вступал в природу новый дирижер.Органам скал давал он вид забоев,Оркестрам рек – железный бег турбинИ, хищника отвадив от разбоев,Торжествовал, как мудрый исполин.И в голоса нестройные природыУже вплетался первый стройный звук,Как будто вдруг почувствовали воды,Что не смертелен тяжкий их недуг.Как будто вдруг почувствовали травы,Что есть на свете солнце вечных дней,Что не они во всей вселенной правы,Но только он – великий чародей.Суровой осени печален поздний вид,Но посреди ночного небосводаОна горит, твоя звезда, природа,И вместе с ней душа моя горит.
1932 – 1947
Урал
Отрывок
Зима. Огромная, просторная зима.Деревьев громкий треск звучит, как канонада.Глубокий мрак ночей выводит теремаСверкающих снегов над выступами сада.В одежде кристаллической своейСтоят деревья. Темные вороны,Сшибая снег с опущенных ветвей,Шарахаются, немощны и сонны.В оттенках грифеля клубится ворох туч,И звезды, пробиваясь посредине,Свой синеватый движущийся лучЕдва влачат по ледяной пустыне.Но лишь заря прорежет небосклонИ встанет солнце, как, подобно чуду,Свет тысячи огней возникнет отовсюду,Частицами снегов в пространство отражен.И девственный пожар январского огняВдруг упадет на школьный палисадник,И хоры петухов сведут с ума курятник,И зимний день всплывет, ликуя и звеня.В такое утро русский человек,Какое б с ним ни приключилось горе,Не может тосковать. Когда на косогореВдруг заскрипел под валенками снегИ большеглазых розовых детейОпять мелькнули радостные лица, —Лариса поняла: довольно ей томиться,Довольно мучиться. Пора очнуться ей!В тот день она рассказывала детямО нашей родине. И в глубину времен,К прошедшим навсегда тысячелетьямБыл взор ее духовный устремлен.И дети видели, как в глубине веков,Образовавшись в огненном металле,Платформы двух земных материковСредь раскаленных лав затвердевали.В огне и буре плавала Сибирь,Европа двигала свое большое тело,И солнце, как огромный нетопырь,Сквозь желтый пар таинственно глядело.И вдруг, подобно льдинам в ледоход,Материки столкнулись. В небосводМетнулся камень, образуя скалы;Расплавы звонких руд вонзились в интервалыИ трещины пород; подземные пары,Как змеи, извиваясь меж камнями,Пустоты скал наполнили огнямиЧудесных самоцветов. Все дарыБлистательной таблицы элементовЗдесь улеглись для наших инструментовИ затвердели. Так возник Урал.Урал, седой Урал! Когда в былые годыШумел строительства первоначальный вал,Кто, покоритель скал и властелин природы,Короной черных домн тебя короновал?Когда магнитогорские мартеныВпервые выбросили свой стальной поток,Кто отворил твои безжизненные стены,Кто за собой сердца людей увлекВ кипучий мир бессмертных пятилеток?Когда бы из могил восстал наш бедный предокИ посмотрел вокруг, чтоб целая странаВдруг сделалась ему со всех сторон видна, —Как изумился б он! Из черных недр Урала,Где царствуют топаз и турмалин,Пред ним бы жизнь невиданная встала,Наполненная пением машин.Он увидал бы мощные громадыМагнитных скал, сползающих с высот,Он увидал бы полный сил народ,Трудящийся в громах подземной канонады,И землю он свою познал бы в первый раз…Не отрывая от Ларисы глаз,Весь класс молчал, как бы завороженный.Лариса чувствовала: огонек, зажженныйЕе словами, будет вечно житьВ сердцах детей. И совершилось чудо:Воспоминаний горестная грудаВдруг перестала сердце ей томить.Что сердце? Сердце – воск. Когда ему блеснетОгонь сочувственный, огонь родного края,Растопится оно и, медленно сгорая,Навстречу жизни радостно плывет.
1947
Всё, что было в душе
Всё, что было в душе, всё как будто опять потерялось,И лежал я в траве, и печалью и скукой томим,И прекрасное тело цветка надо мной поднималось,И кузнечик, как маленький сторож, стоял перед ним.И тогда я открыл свою книгу в большом переплете,Где на первой странице растения виден чертеж.И черна и мертва, протянулась от книги к природеТо ли правда цветка, то ли в нем заключенная ложь.И цветок с удивленьем смотрел на свое отраженьеИ как будто пытался чужую премудрость понять.Трепетало в листах непривычное мысли движенье,То усилие воли, которое не передать.И кузнечик трубу свою поднял, и природа внезапно проснулась,И запела печальная тварь славословье уму,И подобье цветка в старой книге моей шевельнулосьТак, что сердце мое шевельнулось навстречу ему.
1936
Соловей
Уже умолкала лесная капелла.Едва открывал свое горлышко чижик.В коронке листов соловьиное телоОдно, не смолкая, над миром звенело.Чем больше я гнал вас, коварные страсти,Тем меньше я мог насмехаться над вами.В твоей ли, пичужка ничтожная, властиБезмолвствовать в этом сияющем храме?Косые лучи, ударяя в поверхностьПрохладных листов, улетали в пространство.Чем больше тебя я испытывал, верность,Тем меньше я верил в твое постоянство.А ты, соловей, пригвожденный к искусству,В свою Клеопатру влюбленный Антоний,Как мог ты довериться, бешеный, чувству,Как мог ты увлечься любовной погоней?Зачем, покидая вечерние рощи,Ты сердце мое разрываешь на части?Я болен тобою, а было бы прощеРасстаться с тобою, уйти от напасти.Уж так, видно, мир этот создан, чтоб звери,Родители первых пустынных симфоний,Твои восклицанья услышав в пещере,Мычали и выли: «Антоний! Антоний!»
1939
Гроза
Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.Всё труднее дышать, в небе облачный вал шевелится,Низко стелется птица, пролетев над моей головой.Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,Эту молнию мысли и медлительное появленьеПервых дальних громов – первых слов на родном языке.Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,И стекает по телу, замирая в восторге, вода,Травы падают в обморок, и направо бегут и налевоУвидавшие небо стада.А она над водой, над просторами круга земного,Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы.И, играя громами, в белом облаке катится слово,И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.
1946
Ночь в Пасанаури
Сияла ночь, играя на пандури,Луна плыла в убежище любви,И снова мне в садах ПасанауриНа двух Арагвах пели соловьи.С Крестового спустившись перевала,Где в мае снег и каменистый лед,Я так устал, что не желал нималоНи соловьев, ни песен, ни красот.Под звуки соловьиного напеваЯ взял фонарь, разделся догола,И вот река, как бешеная дева,Мое большое тело обняла.И я лежал, схватившись за каменья,И надо мной, сверкая, выл поток,И камни шевелились в исступленьеИ бормотали, прыгая у ног.И я смотрел на бледный свет огарка,Который колебался вдалеке,И с берега огромная овчаркаВеличественно двигалась к реке.И вышел я на берег, словно воин,Холодный, чистый, сильный и земной,И гордый пес как божество спокоен,Узнав меня, улегся предо мной.И в эту ночь в садах Пасанаури,Изведав холод первобытных струй,Я принял в сердце первый звук пандури,Как в отрочестве – первый поцелуй.
1947
В новогоднюю ночь
Не кривить душою, не сгибаться.Что ни день – в дороге да в пути…Как ни кинь, а надобно признаться:Жизнь прожить – не поле перейти.Наши окна снегом залепило,Еле светит лампы полукруг.Ты о чем сегодня загрустила.Ты о чем задумалась, мой друг?Вспомни, как, бывало, в ЛенинградеС маленьким ребенком на грудиТы спешила, бедствуя в блокаде,Сквозь огонь, что рвался впереди.Смертную испытывая муку,Сын стремглав бежал перед тобой.Но взяла ты мальчика за руку,И пошли вы рядом за толпой.О великой памятуя чести,Ты сказала, любящая мать:– Умирать, мой милый, надо вместе,Если неизбежно умирать.Или помнишь – в страшный день бомбежки,Проводив в убежище детей,Ты несла еды последней крошкиДля соседки немощной своей.Гордая огромная старуха,Страшная, как высохший скелет,Воплощеньем огненного духаДля тебя была на склоне лет.И с тех пор во всех тревогах жизни,Весела, спокойна и ровна,Чем могла служила ты отчизне,Чтоб в беде не сгинула она.Сколько вас, прекрасных русских женщин,Отдавало жизнь за Ленинград!Облик ваш веками нам завещан,Но теперь украшен он стократ.Если б солнца не было на небе,Вы бы солнцем стали для людей.Чтобы, век не думая о хлебе.Зажигать нас верою своей!Как давно все это пережито…Новый год стучится у крыльца.Пусть войдет он, дверь у нас открыта.Пусть войдет и длится без конца.Только б нам не потерять друг друга.Только б нам не ослабеть в пути…С Новым годом, милая подруга!Жизнь прожить – не поле перейти.
1947
Я трогал листы эвкалипта
Я трогал листы эвкалиптаИ твердые перья агавы,Мне пели вечернюю песнюАджарии сладкие травы.Магнолия в белом убореСклоняла туманное тело,И синее-синее мореУ берега бешено пело.Но в яростном блеске природыМне снились московские рощи,Где синее небо бледнее,Растенья скромнее и проще.Где нежная иволга стонетНад светлым видением луга,Где взоры печальные клонитМоя дорогая подруга.И вздрогнуло сердце от боли,И светлые слезы печалиУпали на чаши растений,Где белые птицы кричали.А в небе, седые от пыли,Стояли камфарные лавры,И в бледные трубы трубили,И в медные били литавры.