Стихи
Шрифт:
"Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…" — эти парадоксальные тютчевские строки в аранжировке Самойлова преображены таким образом: счастлив, кто жил в "сороковые, роковые, военные и фронтовые" и, как бы отрешившись от довоенных сталинских кошмаров, был свободен в поступках, в выборе друзей, в самой поэзии.
В самые тяжкие дни ленинградской блокады, зимой 1942 года Ольга Берггольц писала:
В грязи, во мраке, в голоде, в печали, Где смерть, как тень, тащилась по пятам, Такими мы счастливыми бывали, Такой свободой бурною дышали, Что внуки позавидовали б нам.Эти строки, по странной случайности, "прошли", а вот из стихотворения Семена Гудзенко "Я был пехотой в поле чистом…" (1946) цензура вычеркнула две строки:
С какой свободой я дружил — Ты памяти не тронь…Об этом после Самойлова написали и прошедший войну Борис Слуцкий:
Хорошо было на войне. С тех пор Так прекрасно не было мне, —и Александр Межиров, чувствующий, как он сам признался, "лютую тоску по той войне":
Муза тоже там жила, Настоящая, живая. С ней была не тяжела Тишина сторожевая, Потому что в дни потерь, На горючем пепелище, Пела чаще, чем теперь, Вдохновеннее и чище, —и Евтушенко — мальчик в военные годы:
Война была несчастьем для народа, а для поэтов —љљљљљљљљљљљљсчастием не врать… -
и другие поэты, но ведь Самойлов был первым, кто обнажено, без намеков, "открытым текстом" написал:
Если вычеркнуть войну, Что останется — не густо. Небогатое искусство Бередить свою вину. Что еще? Самообман, Позже ставший формой страха. Мудрость — что своя рубаха Ближе к телу. И туман… Нет, не вычеркнуть войну. Ведь она для поколенья — Что-то вроде искупленья За себя и за страну. Простота ее начал, Быт жестокий и спартанский, Словно доблестью гражданской, Нас невольно отмечал. Если спросят нас гонцы, Как вы жили, чем вы жили? Мы помалкиваем или Кажем шрамы и рубцы. Словно может нас спасти От упреков и досады Правота одной десятой, Низость прочих девяти. Ведь из наших сорока Было лишь четыре года, Где прекрасная свобода Нам, как смерть, была близка.Написанное на рубеже 50-60-х годов, стихотворение впервые было опубликовано в 1990 году в журнале "Юность" (#5) без указания фамилии публикатора (Самойлов уже три месяца как умер), с произвольно-неоправданной правкой (то ли цензор постарался, то ли редактор перестраховался!) в предпоследней строфе: вместо слова "правота" дали слово "красота", а резкое слово "низость" заменили на обтекаемое "слабость". Ну и замена, скажу я вам!
На "втором перевале" с еще большей силой обострилось у поэта чувство истории. К сожалению, не все читатели улавливают политический подтекст в исторических сюжетах Самойлова. В стихотворении "Пестель, поэт и Анна" можно увидеть не только противопоставление сверхсерьезных разговоров о политике живой жизни, чарующей песне молдаванки Анны ("Стоял апрель. И жизнь была желанна. / Он вновь услышал — распевает Анна. / И задохнулся: "Анна! Боже мой!"), но и радикализм Пестеля ("…если трон / Находится в стране в руках деспота, / Тогда дворянства первая забота / Сменить основы власти и закон").
Но, видимо, главное в подтексте стихотворения — это то, как автор с явным негативным оттенком воспроизводит мысль Пестеля о том, что талант Пушкина расцветет "при должном направленье" (ох, сколько лет нам твердили о "руководящей роли"!), а Пушкин с язвительным укором говорит декабристскому вожаку о том, что им, Постелем, любовь "тоже в рамки введена".
Похожий подтекст улавливается и в самойловском стихотворении "Шуберт Франц":
Шуберт Франц не сочиняет — Как поется, так поет. Он себя не подчиняет, Он себя не продает.Уж не отсюда ли финальные строки "Книжного бума" Андрея Вознесенского:
Ахматова не продается, Не продается Пастернак.Да не о Шуберте написал Самойлов, а о поэтах наших времен…
В стихотворении "На смерть Ивана" гулким гулом переливается колокольная песня свободы:
А на колокольне, уставленной в зарю, Весело, весело молодому звонарю. Он по сизой заре Распугал сизарей.И далее следуют строки, изымавшиеся цензурой в течение многих лет:
— А, может, и вовсе не надо царей? — Может, так проживем, безо всяких царей? Что хошь — твори! Что хошь — говори! Сами себе — цари, Сами — государи…А один из фактов пушкинской биографии (невозможность выехать в течение трех осенних месяцев 1830 года из Болдина ввиду эпидемии холеры) стал для Самойлова предлогом, чтобы в начале стихотворения "Болдинская осень":
Везде холера, всюду карантины, И отпущенья вскорости не жди… — и в конце его: Благодаренье богу — ты свободен, В России, в Болдине, в карантине… —дать не только характерные приметы 1961 года ("хрущевская оттепель" уже сменилась "заморозками"), но и утвердить мысль о несгибаемой воле поэтов в условиях политической несвободы. Такой Самойлов вряд ли всем известен…
И вот в жизни поэта настала пора, о которой он скажет так: "Я уже за третьим перевалом…" После 8-летнего проживания в подмосковной деревне Опалиха (подальше от литературных игрищ и сборищ!) Самойлов в 1975 году поселился в небольшом эстонском городке Пярну, и это был вызов системе официальных координат:
Я сделал свой выбор. Я выбрал залив, Тревоги и беды от нас отдалив, А воды и небо приблизив. Я сделал свой выбор и вызов.Очевидно, прибалтийский пейзаж — даже в непогоду — приносил поэту ощущение легкости и жизненной свободы:
Что за радость! Непогоды! Жизнь на грани дня и тьмы, Где-то около природа, Где-то около судьбы.Здесь, в Пярну, поэта не оставляли элегические мысли о конечности земного бытия:
Рассвет, рассвет. Начало дня. Но это будет без меня.23 февраля 1990 года в Таллинне, на юбилейном вечере Пастернака, едва завершив речь, Самойлов скончался. "Третий перевал" закончился.
Что умел Давид Самойлов? Умел воевать, писать стихи, переводить Тувима, Межелайтиса, Десанку Максимович и десятки других поэтов, он сумел написать блистательную "Книгу о русской рифме", десятки добротных статей о поэзии.
Ожидает своего исследователя поэтическое мастерство Самойлова — приверженца строгих классических форм и "скрытых", не бьющих в глаза поэтических открытий: