на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения 1838–1850 гг.
на обложку

Бенедиктов Владимир Григорьевич
Шрифт:

Вот как это было

(посвящено Майковым)

Летом протёкшим, при всходе румяного солнца, Я удалился к холмам благодатным. Селенье Мирно, гляжу, почиваю над озером ясным. Дай, посещу рыбарей простодушных обитель! Вижу, пуста одинокая хижина. – «Где же, Жильцы этой хаты пустынной?» — Там, – отвечали мне, – там! – И рукой указали Путь к светловодному озеру. Тихо спустился К берегу злачному я и узрел там Николая — Рыбаря мирного: в мокрой одежде у брега Плот он сколачивал, тяжкие брёвна ворочал; Ветром власы его были размётаны; лёсы, Крючья и гибкие трости – орудия ловли — Возле покоились. Тут его юные чада Одаль недвижно стояли и удили рыбу, Оком прилежным судя, в созерцаньи глубоком, Лёгкий, живой поплавок и движение зыби. Знал я их: все они в старое время, бывало, С высшим художеством знались, талантливы были, Ведали книжное дело и всякую мудрость, — Бросили всё – и забавы, и жизнь городскую, Утро и полдень и вечер проводят на ловле. Странное дело! – помыслил я – что за причина? Только помыслил – челнок, погляжу, уж, отчалил, Влажным лобзанием целуются с озеров вёсла: Сам я не ведаю, как в челноке очутился. Стали на якоре; дали мне уду; закинул: Бич власяной расхлестнул рябоватые струйки, Груз побежал в глубину, поплавок закачался, Словно малютка в люльке хрустальной; невольно Я загляделся на влагу струистую: сверху Искры, а глубже – так тёмно, таинственно, чудно, Точно, как в очи красавицы смотришь, и взору Взором любви глубина отвечает, скрывая Уды зубристое жало в загадочных персях. Вдруг – задрожала рука – поплавок окунулся, Стукнуло сердце и замерло… Выдернул: окунь! Бьётся, трепещет на верном крючке и, сверкая, Брызжет мне в лицо студёными перлами влаги. Снова закинул… Уж солнце давно закатилось, Лес потемнел, и затеплились божьи лампады — Звёзды небесные, – ловля ещё продолжалась. «Ваш я отныне, – сказал рыбакам я любезным, — Брошу неверную лиру и деву забуду — Петую мной чернокудрую светлую деву, Или – быть может… опять проглянула надежда!.. Удой поймаю её вероломное сердце — Знаю: она их огня его бросила в воду. Ваш я отныне – смиренный сотрудник – ваш рыбарь».

Могила любви

В груди у юноши есть гибельный вулкан. Он пышет. Мир любви под пламенем построен. Чредой прошли года; Везувий успокоен, И в пепле погребён любовный Геркулан; Под грудой лавы спят мечты, тоска и ревность; Кипевший жизнью мир теперь – немая древность. И память, наконец, как хладный рудокоп, Врываясь в глубину, средь тех развалин бродит, Могилу шевелит, откапывает гроб И мумию любви нетленную находит: У мёртвой на челе оттенки грёз лежат; Есть прелести ещё в чертах оцепенелых; В очах угаснувших блестят Остатки слёз окаменелых. Из двух венков, ей брошенных в удел, Один давно исчез, другой всё свеж, как новый: Венок из роз давно истлел, и лишь один венок терновый На вечных язвах уцелел. Вотще и ласки дев и пламенные песни Почившей говорят: восстань! изыдь! воскресни! Её не оживят ни силы женских чар, Ни взор прельстительный, ни уст румяных лепет, И электрический удар В ней возбудит не огнь и жар, А только судорожный трепет. Кругом есть надписи; но тщетно жадный ум Покрывшую их пыль сметает и тревожит, Напрасно их грызёт и гложет Железный зуб голодных дум, Когда и сердце их прочесть уже не может; И факел уронив, и весь проникнут мглой, Кривляясь в бешенстве пред спящею богиней, В бессильи жалком разум злой Кощунствует над древнею святыней.

О, если б

О, если б знал я наперёд, Когда мой смертный час придёт, И знал, что тихо, без терзанья, Я кончу путь существованья, — Я жил бы легче и смелей, Страдал и плакал веселей, Не только б жизнь мою злословил, И постепенно бы готовил Я душу слабую к концу, Как деву к брачному венцу; И каждый год, в тот день известной. Собрав друзей семьёю тесной И пеня дружеский фиал, Себе я сам бы отправлял Среди отрадной вечеринки, В зачёт грядущего поминки, Чтобы потом не заставлять Себя по смерти поминать. В последний год, в конце дороги, Я свёл бы все свои итоги, Поверил все: мои грехи, Мою любовь, мои стихи, Что я слагал в тоске по милой (Прости мне, боже, и помилуй!), И может быть ещ5е бы раз, Припомнив пару чёрных глаз, Да злые кудри девы дальной, Ей брякнул рифмою прощальной. Потом – всему и всем поклон! И, осмотрясь со всех сторон, В последний раз бы в божьем мире Раскланялся на все четыре, Окинул взором неба синь, Родным, друзьям, в раздумьи тихом Сказал: не поминайте лихом! Закрыл бы очи – и аминь!

Напрасные жертвы

Степенных мудрецов уроки затвердив, Как вредны пламенные страсти, С усилием я каждый их порыв Старался покорить рассудка грозной власти; С мечтой сердечною вступая в тяжкий спор, Я чувству шёл наперекор, И может быть порой чистейшее участье Созданий, милых мне, враждебно отвергал, И где меня искало счастье — Я сам от счастья убегал. Рассудок хладный! – долго, строго Я не без горя, не без слёз Тебе служил, и много, много Кровавых жертв тебе принёс; Как в тайну высшего искусства, Я вник в учение твоё — И обокрал святыню чувства, Ограбил сердце я своё; И там, где жизнь порывом сильным Из тесной рамы бытия Стремилась выдвинуться, – я Грозил ей заступом могильным, И злой грозой поражена Стихала грустная она. За жертвы трудные, за горькие лишенья Ты чем мне заплатил, холодный, жалкий ум? Зажёг ли мне во тьме светильник утешенья И много ли мне дал отрадных светлых дум? Я с роком бился: что ж? – Что вынес я из боя? Я жизнь вверял тебе – и не жил я вполне: За жизнь мою ты дал ли мне Хотя безжизненность покоя? Нет, дни туманные мои Полны, при проблесках минутных, Печальных гроз, видений смутных И тёмных призраков любви.

Ответ

(на доставшийся автору в игре вопрос: какой цветок желал бы он воспеть?)

Есть цветок: его на лире Вечно б славить я готов. Есть цветок: он в этом мире Краше всех других цветов. То цветок не однолетний: Всё милее, всё приветней Он растёт из года в год И, пленяя всю природу, По восьмнадцатому году Дивной прелестью цветёт. Поднимается он статно. Шейка гибкая бела, А головка ароматна, И кудрява, и светла, Он витает в свете горнем, И мечтательно – живой Он не связан грязным корнем С нашей бедною землёй. Не на стебле при дорожках Неподвижно – одинок — нет, на двух летучих ножках Вьётся резвый тот цветок. от невзгод зимы упрямой Жизнь его сохранена За двойною плотной рамой Осторожного окна, И, беспечный, он не слышит Бурь, свистящих в хладной мгле: Он в светлице негой дышит, Рдеет в комнатном тепле. Что за чудное растенье! Тонок, хрупок каждый сгиб: Лишь одно прикосновенье — И прекрасный цвет погиб; Увлекая наши взоры, Слабый, ищет он опоры… Но – смотрите: он порой, Нежный, розово – лилейный Дышит силой чародейной, Колдовством и ворожбой; Полный прелестей, он разом Сердце ядом напоит, Отуманит бедный разум И прельстит, и улетит.

Старой знакомке

Я вас знавал, когда мечтами Вам окрылялся каждый час, И жизнь волшебными цветами, Шутя, закидывала вас. О, в те лета вам было ясно, Что можно в счастье заглянуть, Что не вотще холмится грудь И сердце бьётся не напрасно. Я был при вас. Меня ничто Не веселило; я терзался; Одними вами любовался — И только был терпим за то. Очами ясными встречали Моё вы грустное чело, И ваших радостей число На нём – на сей живой скрижали — Летучим взором отмечали. Теперь, когда вы жизнь свою Сдружили с горем и бедами, Я, вам не чуждый, перед вами, Как хладный памятник, стою. Я вам стою, как свиток пыльной, Напоминать былые дни: На мне, как на плите могильной, Глубоко врезаны они. Мне вас жаль видеть в этой доле: Вас мучит явная тоска; Но я полезен вам не боле, Как лист бездушный дневника. Мой жребий с вашим всё несходен Доныне дороги вы мне, — Я вам для памяти лишь годен; Мы оба верные старине. Я, на плечах таская бремя Моей все грустной головы, Напоминаю вам то время, Когда блаженствовали вы; А вы, в оплату мне, собою, Движеньем взора твоего, Напоминаете порою Все муки сердца твоего.

Лебедь

Ветер влагу чуть колышет В шопотливых камышах. Статный лебедь тихо дышит На лазуревых струях: Грудь, как парус, пышно вздута, Величава и чиста; Шея, загнутая круто, Гордо к небу поднята; И проникнут упоеньем Он в державной красоте Над своим изображеньем, Опрокинутый в воде. Что так гордо, лебедь белый, Ты гуляешь по струям? Иль свершил ты подвиг смелый? Иль принёс ты пользу нам? – Нет, я праздно, – говорит он, — Нежусь в водном хрустале. Но недаром я упитан Духом гордым на земле. Жизнь мою переплывая, Я в водах отмыт от зла, И не давит грязь земная Мне свободного крыла. Отряхнусь – и сух я стану; Встрепенусь – и серебрист; Запылюсь – я в волны пряну, Окунусь – и снова чист. На брегу пустынно – диком Человека я встречал Иль нестройным, гневным криком, Иль таился и молчал, И как голос мой чудесен, Не узнает он вовек: Лебединых сладких песен Недостоин человек. Но с наитьем смертной муки, Я, прильнув к моим водам, Сокровенной песни звуки Прямо небу передам! Он, чей трон звездами вышит, Он, кого вся твердь поёт, Он – один её услышит, Он – один её поймёт! Завещаю в память свету Я не злато, не сребро, Но из крылий дам поэту Чудотворное перо; И певучий мой наследник Да почтит меня хвалой, И да будет он посредник Между небом и землёй! Воспылает он – могучий Бич порока, друг добра — И над миром, как из тучи, Брызнут молнии созвучий С вдохновенного пера! С груди мёртвенно – остылой, Где витал летучий дух, В изголовье деве милой Я оставлю мягкий пух, И ему лишь, в ночь немую, Из – под внутренней грозы, Дева вверит роковую Тайну пламенной слезы, Кос распущенных змеями Изголовье перевьёт И прильнёт к нему устами, Грудью жаркою прильнёт, И согрет её дыханьем, Этот пух начнёт дышать И упругим колыханьем Бурным персям отвечать. Я исчезну, – и средь влаги, Где скользил я, полн отваги, Не увидит мир следа; А на месте, где плескаться Так любил я иногда, Будет тихо отражаться Неба мирная звезда.

Разоблаченье

Когда, в пылу воображенья, Мечтой взволнованный поэт, Дрожа в припадке вдохновенья, Творит красавицы портрет, Ему до облачного свода Открыт орлиный произвол; Его палитра – вся природа Кисть – гармонический глагол; Душа кипит, созданье зреет, И, силой дивной зажжено, Под краской чувства пламенеет Широкой думы полотно. При громе рифмы искромётной Приимец выспренних даров Порою с прелести заветной Срывает трепетный покров, Дианы перси обнажая Иль стан богини красоты, И эти смелые черты Блистают, небо отражая; И чернь во храме естества На этот свет, на эти тени Глядит и тело божества Марает грязью помышлений… Пускай!.. Так солнца светлый шар В часы торжественного взлёта Нечистый извлекает пар Из зыби смрадного болота, Но тоже солнце, облаков Раздвинув полог, в миг восстанья Подъемлет пар благоуханья Из чаши девственных цветов.

Исход

И се: он вывел свой народ. За ним египетские кони, Гром колесниц и шум погони; Пред ним лежит равнина вод; И, осуждая на разлуку Волну с волною, над челом Великий вождь подъемлет руку С её властительным жезлом. И море, вспенясь и отхлынув, Сребром чешуйчатым звуча, Как зверь, взметалось, пасть раздвинув, Щетиня гриву и рыча, И грудь волнистую натужа, Ища кругом – отколь гроза? Вдруг на неведомого мужа Вперило мутные глаза — И видит: цепь с народа сбросив, Притёк он, светел, к берегам, Могущ, блистающ, как Иосиф, И бога полн, как Авраам; Лик осин венцом надежды, И огнь великий дан очам; Не зыблет ветр его одежды; Струёю тихой по плечам Текут власы его льняные, И чудотворною рукой Подъят над бездною морской Жезл, обращавшийся во змия… То он! – и воплем грозный вал, Как раб, к ногам его припал. Тогда, небесной мощи полный, Владычным оком он блеснул, И моря трепетные волны Жезлом разящим расхлестнул, И вся пучина содрогнулась, И в смертном ужасе она, И застонав, перевернулась… И ветер юга, в две стены, И с той, и с этой стороны Валы ревущие спирая, Взметал их страшною грядой, И с бурным воем, в край из края Громаду моря раздирая, Глубокой взрыл её браздой, И волны, в трепете испуга, Стеня и подавляя стон, Взирают дико с двух сторон, Отодвигаясь друг от друга, И средь разрытой бездны вод Вослед вождю грядёт народ; Грядёт – и тихнет волн тревога. И воды укрощают бой, Впервые видя пред собой Того, который видел бога. Погоня вслед, но туча мглы Легла на вражеские силы: Отверзлись влажные могилы; Пучина сдвинулась; валы, Не видя царственной угрозы, Могущей вспять их обратить, Опять спешат совокупить Свои бушующие слёзы, И, с новым рёвом торжества, Вступя в стихийные права, Опять, как узнанные братья, Друг к другу ринулись о объятья И, жадно сдвинув с грудью грудь, Прияли свой обычный путь. И прешед чрез рябь морскую, И погибель зря врагов, Песнь возносит таковую Сонм израильских сынов: «Воспоём ко господу: Славно бо прославился! Вверг он в море бурное И коня и всадника. Бысть мне во спасение Бог мой – и избавися. Воспоём к предвечному: Славно бо прославился! Кто тебе равным, о боже, поставлен? Хощешь – и бурей дохнут небеса, Море иссохнет – буди прославлен! Дивен во славе творяй чудеса! Он изрёк – и смерть готова. Кто на спор с ним стать возмог? Он могущ; он – брани бог; Имя вечному – Егова. Он карающ, свят и благ; Жнёт врагов его десница; В бездне моря гибнет враг, Тонут конь и колесница; Он восхощет – и средь вод Невредим его народ. Гром в его длани; лик его ясен; Солнце и звёзды – его словеса; Кроток и грозен, благ и ужасен; Дивен во славе творяй чудеса!» И в веселии великом Пред женами Мариам, Оглашая воздух кликом, Ударяет по струнам, В славу божьего закона, Вещим разумом хитра — Мужа правды – Аарона Вдохновенная сестра. Хор гремит; звенят напевы; «Бог Израиля велик!» Вторят жёны, вторят девы, Вторят сердце и язык: «Он велик!» А исполненный святыни, Внемля звукам песни сей, В предлежащие пустыни Тихо смотрит Моисей.

Быть может

Когда ты так мило лепечешь «люблю», Волшебное слово я жадно ловлю; Он мне так ново, так странно, так чудно! Не верить – мне страшно, а верить – мне трудно. Быть может, ты сердца следя моего Одни беспредметно слепые стремленья И сжалясь над долей его запустенья, Подумала: «Дай, я наполню его! Он мил быть не может, но тихо, бесстрастно Я буду питать его чувства порыв; Не боле, чем прежде, я буду несчастна, А он… он, может быть, и будет счастлив!» И с ангельской лаской, с небесным приветом Ко мне обратила ты дружеский взор И в сердце моём, благодатно согретом, Все радости жизни воскресли с тех пор. О, ежели так – пред судьбой без упорства Смиряя заносчивых дум мятежи, Готов я признать добродетель притворства, Заслугу не правды, достоинство лжи. Чрез добрую цель оправдания средства, Безгрешность коварства и благость кокетства Не зная, как сладить с судьбой и с людьми, Я жил безотрадно, я ты без участья Несчастному кинув даяние счастья, С радушной улыбкой сказала: возьми! О, ежели так – для меня ненавистен Яд правды несносной и тягостных истин, С которыми свет был мне мрачен и пуст, Когда, я блаженства проникнутый дрожью, До глупости счастлив прелестною ложью Твоих обаяньем помазанных уст.

Москва

Близко… Сердце встрепенулось; Ближе… ближе… Вот видна! Вот раскрылась, развернулась, — Храмы блещут: вот она! Хоть старушка, хоть седая, И вся пламенная, Светозарная, святая, Златоглавая, родная Белокаменная! Вот – она! – давно ль из пепла? А взгляните: какова! Встала, выросла, окрепла, И по – прежнему жива! И пожаром тем жестоким Сладко память шевеля, Вьётся поясом широким Вкруг высокого Кремля. И спокойный, величавый, Бодрый сторож русской славы — Кремль – и красен и велик, Где, лишь божий час возник, Ярким куполом венчанна Колокольня Иоанна Движет медный свой язык; Где кресты церквей далече По воздушным ступеням Идут, в золоте, навстречу К светлым, божьим небесам; Где за гранями твердыни, За щитом крутой стены. Живы таинства святыни И святыня старины. Град старинный, град упорный, Град, повитый красотой, Град церковный, град соборный И державный, и святой! Он с весёлым русским нравом, Тяжкой стройности уставам Непокорный, вольно лёг И раскинулся, как мог. Старым навыкам послушной Он с улыбкою радушной Сквозь раствор своих ворот Всех в объятия зовёт. Много прожил он на свете. Помнит предков времена, И в живом его привете Нараспашку Русь видна. Русь… Блестящий в чинном строе Ей Петрополь – голова, Ты ей – сердце ретивое, Православная Москва! Чинный, строгий, многодумной Он, суровый град Петра, Полн заботою разумной И стяжанием добра. Чадо хладной полуночи — Гордо к морю он проник: У него России очи, И неё судьбы язык. А она – Москва родная — В грудь России залегла, Углубилась, вековая. В недрах клады заперла. И вскипая русской кровью И могучею любовью К славе царской горяча, Исполинов коронует И звонит и торжествует; Но когда ей угрожает Силы вражеской напор, Для себя сама слагает Славный жертвенный костёр И, врагов завидя знамя, К древней близкое стене, Повергается во пламя И красуется в огне! Долго ждал я… грудь тоскою — Думой ныне голова; Наконец ты предо мною, Ненаглядная Москва! Дух тобою разволнован, Взор к красам твоим прикован. Чу! Зовут в обратный путь! Торопливого привета Вот мой голос: многи лета И жива и здрава будь! Да хранят твои раскаты Русской доблести следы! Да блестят твои палаты! Да цветут твои сады! И одета благодатью И любви и тишины И означена печатью Незабвенной старины, Без пятна, без укоризны, Под наитием чудес, Буди славою отчизны, Буди радостью небес!
1234567
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com