на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения 1859–1860 гг.
на обложку

Бенедиктов Владимир Григорьевич
Шрифт:

«Поселившись в новой кельи…»

Поселившись в новой кельи Стран измайловских в глуши, За привет на новоселье Благодарность от души Лавроносному поэту Всеусердно приношу Я любезность, и прошу Озарять мой темный угол Поэтическим лучом, Хоть иные – то как пугал Рифм боятся, да и в чем Не дано им как-то вкусу: Пусть боятся. Храбрость трусу И несродна; – их потреб Музы чужды; что им Феб? Мы ж – присяжники искусства — Стариною как тряхнем, Новичков – то силой чувства Всех мы за пояс заткнем. современные вопросы, Канканируя, они Пусть решают! Мы ж в тени Гаркнем: прочь, молокососы! Тяжба с нами вам невмочь. Знайте: можем всех вас в купе Мы в парнасской нашей ступе В прах мельчайший истолочь.

Игра в шахматы

Войско стоит против войска. Готовятся к бою. Высится гордо над всеми король головою. Пешки стоят впереди. – Им сначала идти и валиться. В задних рядах королева и важные лица. Падают пешки. – То сволочь! Никто и не плачет. Пусть очищается прочим; а конь через головы скачет. Строются планы, к врагов пораженью приемлются меры. Накось, облическим шагом идут офицеры. Башни стоят по углам. Их натуре не свойственно прыгать. Сам же король иногда в своей сфере домашней Башню швырнет через себя, да и станет за башней; А поелику царю неучтиво сказать: ретируйся! — Коротко и нежно ему говорят: рокируйся! Он безопасного места заранее ищет в сражениях, Важности ради великой не быстр он в словах и движеньях. С клетки на ближнюю клетку ступает направо, налево, Взад и вперед, да и только. – А вот – королева, Та семимильно шагает и наскось и прямо; Многое ей позволяется. – Это ведь дама! То через все поле сраженья, через смутную пашню По-офицерски летит она вкось, то как башню Прямо ее переносят: ее и противник уважит: Ей приготовя удар, – «Берегись!» – он ей скажет. Если опасность грозит королю, тот удар не творится Сразу ему: предварительно «шах» говорится. Случай коль есть заслонить, то и с места его не сдвигают, Пусть не тревожится! Все короля охраняют. На смерть все пешки пойдут и фигуры: ни слова, Пасть за него и сама королева готова. Если шах от коня, то нельзя оградить – это значит: Сам уходи! Ибо конь чрез ограды все скачет. Если же мат королю, то хоть сил еще много, Войско сдается бессорно. – Прямая дорога Всем остальным тут фигурам и пешкам – путь в ящик. Здесь представляется участи общей образчик. Тут, не боясь уж подвергнуться царскому гневу, С пешками вместе кладут короля, королеву, Знать тут и сволочь – все вместе. Таков уж обычай! Кто победил, кто сражен – все туда, без различий! Кончена партия. – Ходы все те ж на земле повторяя, Смертный волнуется партию жизни играя. Разница та, что игрок сам в игру ту невольно Вводится высшею силой, подчас хоть и больно. Мнит он: «Я двигал игру всю», – а рок самого его двигал, Сам он и пешкой служил, да и конником прыгал. Был офицером и башней. «Мат» – скажет верховный указчик, Сходит с доски он игральной и прячется в ящик.

Песнь радости

[из Шиллера]

Радость! Ты искра небес; ты божественна Дочь Елисейских полей! Мы, упоенные, входим торжественно В область святыни твоей. Все, что разрозненно светским дыханьем, Вяжешь ты братства узлом; Люди там – братья, где ты над сознанием Легким повеешь крылом.
(Хор)
Всем – простые объятья! Люди! Всех лобзаем вас. Там – над звездным сводом, братья, Должен быть отец у нас. С нами пируй, кто подругу желанную, Дружбы нашел благодать, Кто хоть единую душу избранную Может своею назвать, Знает, как бьется любовию сладкою Жаркая грудь на груди!.. Если ж кто благ сих не ведал, – украдкою, С плачем от нас отойди!
(Хор)
Все, над чем лик солнца ходит, Пусть обет любви творит! Нас туда любовь возводит, Где неведомый царит. К персям природы припав, упивается Радостью каждая тварь: Добрый и злой неудержно кидается К этой богине в алтарь. Радость – путь к дружбе, к сердечному счастию, К чаше с вином золотым; Червь упоенный ползет к сладострастию, К богу летит херувим.
Хор
Люди, ниц! Во прах главами! Сердце чует: есть творец. Там он, люди, над звездами — Царь ваш, бог ваш и отец. Радость – пружина в часах мироздания. Маятник этих часов. Радость! Ты – пульс в организме создания, В жилах вселенной ты – кровь. Долу – ты цвет вызываешь из семени; В небе – средь вечной игры, Водишь по безднам пространства и времени Солнцы, планеты, миры.
Хор
Как летят небес светила, Так по дольнему пути Каждый, братья, в ком есть сила, Как герой на бой – лети! Радость! ты путь указуешь искателю К благу – к венцу бытия; В огненном зеркале правды – пытателю Зрима улыбка твоя; Смертному веешь ты солнечным знаменем Веры с крутой высоты; В щели гробов проникающим пламенем Блещешь меж ангелов ты.
Хор
Люди! Наш удел – терпенье. Всяк неси свой в жизни крест! Братья! Там возногражденье — У отца, что выше звезд. Будем богам подражать! На творение Милость их сходит равно. Бедный, убогий! Приди – наслаждение С нами вкусить заодно! Злоба! останься навеки забытою! Враг наш да будет прощен! Пусть обретет он слезу ядовитую! Пусть не терзается он!
Хор
В пламя – книгу долговую! Всепрощение врагам! Бог за нашу мировую Примирится с нами – там. Пенится радость и в чаши вливается, Золотом гроздий горя; В робкого с нею дух бодрый вселяется, Кротости дух – в дикаря. Встанем, о братья, и к своду небесному Брызнем вином золотым! Встанем – и доброму духу безвестному Этот бокал посвятим!
Хор
В хорах звездных кто прославлен, Серафимами воспет, Выше звезд чей трон поставлен — Здесь да внемлет наш привет! Братья! Терпенье и твердость – в страданиях! Помощь невинным в беде! Строгая верность – в святых обещаниях! Честность и правда – везде! Пред утеснителем – гордость спокойная! Губит: умри – не дрожи! Правому делу – награда достойная! Гибель – исчадиям лжи!
Хор
Лейся, нектар! Пеньтесь, чаши! Круг! Теснее становись! Каждый вторь обеты наши! Божьим именем клянись! Братья! Пощада – злодея раскаянью! Цепи долой навсегда! Смерти есть место: нет места отчаянью! Милость – и в громе суда! И да услышим из уст бесконечного Глас его: мертвый! живи! Ада нет боле! Нет скрежета вечного! Вечность есть царство любви.
Хор
Буди светел час прощанья! По могилам – сладкий сон! В день же судный, в день восстанья Благость – суд, любовь – закон!

Дева за клавесином

(Из Шиллера)

Клавесин, перстам твоим послушный, Зазвучал: я слышу гимн небесный — И стою, как истукан бездушный, И парю, как гений бестелесный. Воздух, только б не нарушить Тех мелодий, что он слышит, Только б слышать, только б слушать, Притаился и не дышит. Мнится: полный круг созданья Тает в неге обаянья; Охватила ты его Струн волшебных перебором, Как сковала беглым взором Область сердца моего Звуки льются в огненных размерах: Кажется, все вновь и вновь творимы. На струях, как на небесных сферах, В звуках тех родятся херувимы; Кажется, из недр хаоса блещет Новый мир, и в вихре мирозданья Восходя, за солнцем солнце хлещет Бурными потоками сиянья. Слышится мне в сладких Переливных тонах — Ручеек на гладких Камешках надонных; Слышится мне – то по тучам гремящий, Божий орган тот, где, сыпля перуны, Рвутся сверкающей молнии струны; То по уступам с обрывов скользящий С шумом глухим, из раската в раскат, Прыщущий пеной широкий каскад; То ласкательно – игривый Вперескок через лесок Шаловливо листья ивы Покачнувший ветерок; То мне в стенающих звуках открыта Адская бездна, где волны Коцита — Слезные волны текут через край; То предо мной разверзается рай, И готов спросить у девы Я сквозь трепет в этот миг: То не райские ль напевы, Не предвечный ли язык?

Смерть

(Из Гюго)

Над нивой жизненной я видел эту жницу. Схватив блестящий серп в костлявую десницу, Она, повсюду страх и ужас разнося, Шагала, тем серпом махая и кося, И триумфаторы под знаком этой жницы Мгновенно падали с победоносной колесницы; Тут рушился алтарь, там низвергался трон, И обращались в прах и Тир, и Вавилон, Младенец – в горсть земли, и в пыль – зачаток розы, А очи матери – в источник вечный – в слезы, И скорбный женский стон мне слышался: «Отдай!» Затем ли, чтоб терять, мне сказано: «Рождай!» Я слышал общий вопль неисходимой муки. Там из – под войлока высовывались руки Окостенелые, и все росло, росло Людских могил, гробов и саванов число. То было торжество печали, тьмы и хлада, И в вечный мрак неслась, как трепетное стадо Под взмахом грозного, нещадного серпа, Народов и племен смятенная толпа; А сзади роковой и всеразящей жницы, С челом, увенчанным сиянием зарницы, Блестящий ангел нес чрез бледных лиц толпы Сей жатвой снятых душ обильные снопы.

Собачий пир

(Из Барбье)

Когда взошла заря и страшный день багровый, Народный день настал, Когда гудел набат и крупный дождь свинцовый По улицам хлестал, Когда Париж взревел, когда народ воспрянул, И малый стал велик, Когда в ответ на гул старинных пушек грянул Свободы звучный клик, — Конечно, не было там видно ловко сшитых Мундиров наших дней, — Там действовал напор лохмотьями прикрытых, Запачканных людей, Чернь грязною рукой там ружья заряжала, И закопченным ртом, В пороховом дыму, там сволочь восклицала . . Умрем! А эти баловни в натянутых перчатках, С батистовым бельем, Женоподобные, в корсетах на подкладках, Там были ль под ружьем? Нет! их там не было, когда, все низвергая И сквозь картечь стремлясь, Та чернь великая и сволочь та святая К бессмертию неслась. А те господчики, боясь громов и блеску И слыша грозный рев, Дрожали где-нибудь вдали, за занавеской На корточки присев. Их не было в виду, их не было в помине Средь общей свалки там, Затем, что, видите ль, свобода не графиня И не из модных дам, Которые, нося на истощенном лике Румян карминных слой, Готовы в обморок упасть при первом крике, Под первою пальбой; Свобода – женщина с упругой, мощной грудью, С загаром на щеке, С зажженным фитилем, приложенным к орудью, В дымящейся руке; Свобода – женщина с широким, твердым шагом, Со взором огневым, Под гордо веющим по ветру красным флагом, Под дымом боевым; И голос у нее – не женственный сопрано: Ни жерл чугунных ряд, Ни медь колоколов, ни шкура барабана Его не заглушат. Свобода – женщина; но в сладострастии щедром Избранникам верна, Могучих лишь одних к своим приемлет недрам Могучая жена. Ей нравится плебей, окрепнувший в проклятьях, А не гнилая знать, И в свежей кровию дымящихся объятьях Ей любо трепетать. Когда – то ярая, как бешеная дева, Явилась вдруг она, Готовая дать плод от девственного чрева, Грядущая жена! И гордо вдаль она, при криках исступленья, Свой простирала ход И целые пять лет горячкой вожделенья Сжигала весь народ; А после кинулась вдруг к палкам, к барабану И маркитанткой в стан К двадцатилетнему явилась капитану: «Здорово, капитан!» Да, это все она! она с отрадной речью, Являлась к нам в стенах, Избитых ядрами, испятнанных картечью, С улыбкой на устах; Она – огон в зрачках, в ланитах жизни краска, Дыханье горячо, Ломотья, нагота, трехцветная повязка Чрез голое плечо, Она – в трехдневный срок французов жребий вынут! Она – венец долой! Измята армия, трон скомкан, опрокинут Кремнем из мостовой! И что же? о позор! Париж столь благородный В кипеньи гневных сил, Париж, где некогда великий вихрь народный Власть львиную сломил, Париж, который весь гробницами уставлен Величий всех времен, Париж, где камень стен пальбою продырявлен, Как рубище знамен, Париж, отъявленный сын хартий, прокламаций, От головы до ног Обвитый лаврами, апостол в деле наций, Народов полубог, Париж, что некогда как светлый купол храма Всемирного блистал, Стал ныне скопищем нечистоты и срама, Помойной ямой стал, Вертепом подлых душ, мест ищущих в лакей, Паркетных шаркунов, Просящих нищенски для рабской их ливреи Мишурных галунов, Бродяг, которые рвут Францию на части И сквозь щелки, толчки, Визжа, зубами рвут издохшей тронной власти Кровавые клочки. Так вепрь израненный, сраженный смертным боем, Чуть дышит в злой тоске, Покрытый язвами, палимый солнца зноем, Простертый на песке; Кровавые глаза померкли; обессилен — Свирепый зверь поник, Раскрытый зев его шипучей пеной взмылен, И высунут язык. Вдруг рог охотничий пустынного простора Всю площадь огласил, И спущенных собак неистовая свора Со всех рванулась сил, Завыли жадные, последний пес дворовый Оскалил острый зуб И с лаем кинулся на пир ему готовый, На неподвижный труп. Борзые, гончие, легавые, бульдоги — Пойдем! – и все пошли; Нет вепря – короля! Возвеселитесь, боги! Собаки – короли! Пойдем! Свободны мы – нас не удержат сетью, Веревкой не скрутят, Суровый сторож нас не приударит плетью, Не крикнет: «Пес! Назад!» За те щелчки, толчки хоть мертвому отплатим: Коль не в кровавый сок Запустим морду мы, так падали ухватим Хоть нищенский кусок! Пойдем! И начали из всей собачьей злости Трудиться, что есть сил: Тот пес щетины клок, другой обглодок кости Клыками захватил И рад бежать домой, вертя хвостом мохнатым, Чадолюбивый пес, Ревнивой суке в дар и в корм своим щенятам Хоть что-нибудь принес, И бросив из своей окровавленной пасти Добычу, говорит: «Вот, ешьте: эта кость – урывок царской власти, Пируйте – вепрь убит!»

Крымские сонеты

(Из Мицкевича)

Алушта днем

Гора с своих плеч уже сбросила пышный халат, В полях зашептали колосья: читают намазы; И молится лес – и в кудрях его майских блестят, Как в четках калифа, рубины, гранаты, топазы. Цветами осыпан весь луг; из летучих цветков Висит балдахин: это рой золотых мотыльков! Сдается, что радуга купол небес обогнула! А там – саранча свой крылатый кортеж потянула. Там злится вода, отбиваясь от лысой скалы; Отбитые, снова штурмуют утес тот валы; Как в тигра глазах, ходят искры в бушующем море: Скалистым прибрежьям они предвещают грозу, Но влага морская колышется где – то внизу: Там лебеди плавают, зыблется флот на просторе.

Чатырдаг

В страхе лобзают пяту твою чада пророка. Крым кораблем будь: ты мачта ему; целый свет Ты осенил, Чатырдаг: ты – земли минарет! Гор падишах! Как над миром взлетел ты высоко! Мнится, Эдема врата принял ты под надзор, Как Гавриил. Темен плащ твой: то лес горделивый! И янычары свирепые – молний извивы — Шьют по чалме твоей, свитый из туч, свой узор. Солнце ль печет нас, во мраке ль не зрим ничего мы, Нивы ль нам ест саранча, иль гяур выжег домы, — Ты, Чатырдаг, неподвижен и глух ко всему. Ты, между небом и миром служа драгоманом, Под ноги гром подостлав и весь дол с океаном, Внемлешь, к созданию бог что гласит своему.

Развалины замка в балаклаве

Руины!.. А твоя то бывшая ограда, Неблагодарный Крым! Вот – замок! Жалкий вид! Гигантским черепом он на горе стоит; Гнездится в нем иль гад, иль смертный хуже гада. Вот – башня! Где гербы? И самый след их скрыт. Вот – надпись… имя… чье? Быть может, исполина! То имя, может быть, – героя: он забыт; Как мушку, имя то обводит паутина. Здесь грек вел по стенам афинский свой резец; Там – влах монголу цепь готовил; тут пришлец Из Мекки нараспев тянул слова намаза. Теперь лишь черные здесь крылья хищных птиц, Простертых, как в местах, где губит край зараза, Хоругвий траура над сению гробниц.
123456
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com