Стихотворения и поэмы, Кедрин Дмитрий Борисович

Стихотворения и поэмы

на обложку

Кедрин Дмитрий Борисович

Шрифт:

Июнь— сентябрь 1938

СТИХОТВОРЕНИЯ

Соловьиный манок

(1945)

* Любезный читатель! Вы мрак, вы загадка *

Любезный читатель! Вы мрак, вы загадка. Еще не снята между нами рогатка. Лежит моя книжка под Вашей рукой. Давайте знакомиться! Кто Вы такой? Быть может, Цека посылает такого В снега, в экспедицию "Сибирякова", А может быть, чаю откушав ко сну, Вы дурой браните больную жену. Но нет, Вы из первых. Вторые скупее, Вы ж царственно бросили 20 копеек, Раскрыли портфель и впихнули туда Пять лет моей жизни, два года труда. И если Вас трогают рифмы, и если Вы дома удобно устроитесь в кресле С покупкой своей, что дешевле грибов, — Я нынче же Вам расскажу про любовь Раскосого ходи с работницей русской, Китайца роман с белобрысой Маруськой, Я Вам расскажу, как сварили Христа, Как Байрон разгневанный сходит с холста, Как к Винтеру рыбы ввалились гурьбою, Как трудно пришлось моему Балабою, Как шлет в контрразведку прошенье мужик И как мой желудок порою блажит. Порой в одиночку, по двое, по трое, Толпою пройдут перед Вами герои. И каждый из них принесет Вам ту злость, Ту грусть, что ему испытать довелось, Ту радость, ту горечь, ту нежность, тот смех, Что всех их роднит, что связует их всех. Толпа их… Когда, побеседовав с нею, Читатель, Вам станет немного яснее, Кого Вам любить и кого Вам беречь, Кого ненавидеть и чем пренебречь, — За выпись в блокноте, за строчку в цитате, За добрую память — спасибо, читатель!.. Любезный читатель! А что, если Вы Поклонник одной лишь "Вечерней Москвы", А что, если Вы обыватель и если Вас трогают только романы Уэдсли. Увы! Эта книжка без хитрых затей! Тут барышни не обольщают детей, Решительный граф, благородный, но бедный, Не ставит на карту свой перстень наследный, И вкруг завещания тайного тут Скапен с Гарпагоном интриг не плетут!.. Двугривенный Ваш не бросайте без цели, Купите-ка лучше коробочку "Дели". Читать эту книжку не стоит труда: Поверьте, что в ней пустячки, ерунда. 1932

АФРОДИТА

Протирая лорнеты, Туристы блуждают, глазея На безруких богинь, На героев, поднявших щиты. Мы проходим втроем По античному залу музея: Я, пришедший взглянуть. Старичок завсегдатай И ты. Ты работала смену И прямо сюда от вальцовки. Ты домой не зашла, Приодеться тебе не пришлось. И глядит из-под фартука Краешек синей спецовки, Из-под красной косынки — Сверкающий клубень волос. Ты ступаешь чуть слышно, Ты смотришь, немножко робея, На собранье богов Под стволами коринфских колонн. Закатившая очи, Привычно скорбит Ниобея, Горделиво взглянувший, Пленяет тебя Аполлон. Завсегдатай шалеет. Его ослепляет Даная. Он молитвенно стих И лепечет, роняя пенсне: "О небесная прелесть! Ответь, красота неземная, Кто прозрел твои формы В ночном ослепительном сне?" Он не прочь бы пощупать Округлость божественных ляжек, Взгромоздившись к бессмертной На тесный ее пьедестал. И в большую тетрадь Вдохновенный его карандашик Те заносит восторги, Которые он испытал. "Молодой человек! — Поучительно, С желчным присвистом, Проповедует он, — Верьте мне, Я гожусь вам в отцы: Оскудело искусство! Покуда оно было чистым, Нас божественной радостью Щедро дарили творцы". "Уходи, паралитик! Что знаешь ты, Нищий и серый? Может быть, для Мадонны Натурой служила швея. Поищи твое небо В склерозных распятьях Дюрера, В недоносках Джиотто, В гнилых откровеньях Гойя". Дорогая, не верь! Если б эти кастраты, стеная, Создавали ее, Красота бы давно умерла. Красоту создает Трижды плотская, Трижды земная Пепелящая страсть, Раскаленное зренье орла. Посмотри: Все богини, Которые, больше не споря, Населяют Олимп, Очутившийся на Моховой, Родились в городках У лазурного теплого моря, И — спроси их — Любая Была в свое время живой. Хлопотали они Над кругами овечьего сыра, Пряли тонкую шерсть, Пели песни, Стелили постель… Это жен и любовниц В сварливых властительниц мира Превращает Скопас, Переделывает Пракситель. Красота не угасла! Гляди, как спокойно и прямо Выступал гладиатор, Как диск заносил Дискобол. Я встречал эти мускулы На стадионе "Динамо", Я в тебе, мое чудо, Мою Афродиту нашел. Оттого на тебя (Ты уже покосилась сердито) Неотвязно гляжу, Неотступно хожу по следам. Я тебя, моя радость, Живая моя Афродита, — Да простят меня боги! — За их красоту не отдам. Ты глядишь на них, милая, Трогаешь их, дорогая, Я хожу тебе вслед И причудливой тешусь игрой: Ты, я думаю молча, На цоколе стройном, нагая, Рядом с пеннорожденной Казалась бы младшей сестрой, Так румянец твой жарок, Так губы свежи твои нынче, Лебединая шея Так снежно бела и стройна, Что когда бы в Милане Тебя он увидел бы — Винчи, — Ты второй Джиокондой Сияла бы нам с полотна! Между тем ты не слепок, Ты — сверстница мне, Ты — живая. Ходишь в стоптанных туфлях. Я родинку видел твою. Что ж, сердись или нет, А тебя, проводив до трамвая, Я беру тебя в песню, Мечту из тебя создаю. Темнокудрый юнец По расплывчатым контурам линий Всю тебя воссоздаст И вздохнет о тебе горячо. Он полюбит твой профиль, И взор твой студеный и синий, И сквозь легкую ткань Золотое в загаре плечо. Вечен ток вдохновенья! И так, не смолкая, гудит он Острым творческим пламенем Тысячелетья, кажись. Так из солнечной пены Встает и встает Афродита, Пены вольного моря, Которому прозвище — Жизнь. 1931

КИТАЙСКАЯ ЛЮБОВЬ

Полезно заметить, Что с Фый Сянь ку Маруська сошлась, катаясь. Маруська пошла На Москва-реку, И к ней подошел китаец. Китаец был желт И черноволос, Сказал ей, что служит в тресте. Хоть он и скуласт И чуточку кос, А сели кататься вместе. Он выпалил сотню Любовных слов, Она ему отвечала. Итак, китайская эта любовь Имеет свое начало. Китаец влюбился, Как я, как все… В Таганке жила Маруська. Китаец пришел к ней. Ее сосед На нехристя пса науськал. Просвирни судачили из угла: "Гляди-ка! С кем она знается!" И Марья Ивановна предрекла: "Эй, девка! Родишь китайца!" "В какую ж он масть Пойдет, сирота?" — Гадали кумушки заново. "Полоска бела, полоска желта", — Решила Марья Ивановна. Она ошибалась. Дитя родилось — Гладкое, без полосок. Ребенок был желт И слегка раскос, Но — определенно — курносый! Две мощные крови В себе смешав, Лежал, Кулачки меж пеленок пряча, Сначала поплакал, Потом, не спеша, И улыбаться начал. Потом, Расширяя свои берега, Уверенно, прочно, прямо Пошел на коротких Кривых ногах И внятно промолвил: "Мама". Двух рас В себе сочетающий кровь, Не выродился, Не вымер, Но жил, но рос, Крутолоб и здоров, И звали его — Владимир! А мать и отец? Растили сынка И жили да поживали И, как утверждают наверняка, Китайца не линчевали. <1931>

КУКЛА

(Как темно в этом доме!)

Как темно в этом доме! Тут царствует грузчик багровый, Под нетрезвую руку Тебя колотивший не раз… На окне моем — кукла. От этой красотки безбровой Как тебе оторвать Васильки загоревшихся глаз? Что ж! Прильни к моим стеклам И красные пальчики высунь… Пес мой куклу изгрыз, На подстилке ее теребя. Кукле — много недель! Кукла стала курносой и лысой. Но не все ли равно? Как она взволновала тебя! Лишь однажды я видел: Блистали в такой же заботе Эти синие очи, Когда у соседских ворот Говорил с тобой мальчик, Что в каменном доме напротив Красный галстучек носит, Задорные песни поет. Как темно в этом доме! Ворвись в эту нору сырую Ты, о время мое! Размечи этот нищий уют! Тут дерутся мужчины, Тут женщины тряпки воруют, Сквернословят, судачат, Юродствуют, плачут и пьют. Дорогая моя! Что же будет с тобой? Неужели И тебе между них Суждена эта горькая часть? Неужели и ты В этой доле, что смерти тяжеле, В девять — пить, В десять — врать И в двенадцать — Научишься красть? Неужели и ты Погрузишься в попойку и в драку, По намекам поймешь, Что любовь твоя — Ходкий товар, Углем вычернишь брови, Нацепишь на шею — собаку, Красный зонтик возьмешь И пойдешь на Покровский бульвар? Нет, моя дорогая! Прекрасная нежность во взорах Той великой страны, Что качала твою колыбель! След труда и борьбы — На руке ее известь и порох, И под этой рукой Этой доли — Бояться тебе ль? Для того ли, скажи, Чтобы в ужасе, С черствою коркой Ты бежала в чулан Под хмельную отцовскую дичь, — Надрывался Дзержинский, Выкашливал легкие Горький, Десять жизней людских Отработал Владимир Ильич? И когда сквозь дремоту Опять я услышу, что начат Полуночный содом, Что орет забулдыга-отец, Что валится посуда, Что голос твой тоненький плачет, — О терпенье мое! Оборвешься же ты наконец! И придут комсомольцы, И пьяного грузчика свяжут, И нагрянут в чулан, Где ты дремлешь, свернувшись в калач, И оденут тебя, И возьмут твои вещи, И скажут: "Дорогая! Пойдем, Мы дадим тебе куклу. Не плачь!" 1932

ХУДОЖНИКУ

(шуточное)

Б. Иванову

Подшивающий бумажки, Затерялся в наших буднях Маленькой многотиражки Уважаемый сотрудник. Быть бы вам тореадором Где-нибудь в Севилье старой, На балконы бы к сеньорам Лезть со шпагой и гитарой, На ковре у милых ножек Разразиться б серенадой, Распугав севильских кошек Оглушительной руладой. И ходить, как учит мода, В шляпе и в плаще расшитом; Из "крестового похода" С фонарем вернуться — битым, Но, отделавшись испугом, Вновь заняться б флиртом, пеньем, Всем сеньорам стать бы другом И грозою — всем дуэньям; И носить на медной пряжке Пять каменьев изумрудных… Маленькой многотиражки, Уважаемый сотрудник! 1933

ПОЕДИНОК

К нам в гости приходит мальчик Со сросшимися бровями, Пунцовый густой румянец На смуглых его щеках. Когда вы садитесь рядом, Я чувствую, что меж вами Я скучный, немножко лишний, Педант в роговых очках. Глаза твои лгать не могут. Как много огня теперь в них! А как они были тусклы… Откуда же он воскрес? Ах, этот румяный мальчик! Итак, это мой соперник, Итак, это мой Мартынов, Итак, это мой Дантес! Ну что ж! Нас рассудит пара Стволов роковых Лепажа На дальней глухой полянке, Под Мамонтовкой, в лесу. Два вежливых секунданта, Под горкой — два экипажа, Да седенький доктор в черном, С очками на злом носу. Послушай-ка, дорогая! Над нами шумит эпоха, И разве не наше сердце — Арена ее борьбы? Виновен ли этот мальчик В проклятых палочках Коха, Что ставило нездоровье В колеса моей судьбы? Наверно, он физкультурник, Из тех, чья лихая стайка Забила на стадионе Испании два гола. Как мягко и как свободно Его голубая майка Тугие гибкие плечи Стянула и облегла! А знаешь, мы не подымем Стволов роковых Лепажа На дальней глухой полянке, Под Мамонтовкой, в лесу. Я лучше приду к вам в гости И, если позволишь, даже Игрушку из Мосторгсина Дешевую принесу. Твой сын, твой малыш безбровый Покоится в колыбели, Он важно пускает слюни, Вполне довольный собой. Тебя ли мне ненавидеть И ревновать к тебе ли, Когда я так опечален Твоей морщинкой любой? Ему покажу я рожки, Спрошу: "Как дела, Егорыч?" И, мирно напившись чаю, Пешком побреду домой. И лишь закурю дорогой, Почуяв на сердце горечь, Что наша любовь не вышла, Что этот малыш — не мой. 1933

КРОВИНКА

Родная кровинка течет в ее жилах, И больно — пусть век мою слабость простит — От глаз ее жалких, от рук ее милых Отречься и память со счетов скостить. Выветриваясь, по куску выпадая, Душа искрошилась, как зуб, до корня. Шли годы, и эта ли полуседая, Тщедушная женщина — мать у меня? Убогая! Где твоя прежняя сила? Какая дорога в могилу свела? Влюблялась, кисейные платья носила, Читала Некрасова, смуглой была. Растоптана зверем, чье прозвище — рынок, Раздавлена грузом матрасов и соф, Сгорела на пламени всех керосинок, Пылающих в недрах кухонных Голгоф. И вот они — вечная песенка жалоб, Сонливость, да втертый в морщины желток, Да косо, по-волчьи свисающий на лоб, Скупой, грязноватый седой завиток. Так попусту, так бесполезно и глупо Дотла допылала твоя красота! Дымящимся паром кипящего супа Весь мир от тебя заслонила плита! В истрепанных туфлях, потертых и рыжих, С кошелкой, в пальто, что не греет души, Привыкла блуждать между рыночных выжиг, Торгуясь, клянясь, скопидомя гроши. Трудна эта доля, и жребий несладок: Пугаться трамваев, бояться людей, Толкаться в хвостах продуктовых палаток, Среди завсегдатаев очередей. Но желчи не слышно в ее укоризне, Очаг не наскучил ей, наоборот: Ей быть и не снилось хозяйкою жизни, Но только властительницей сковород. Она умоляет: "Родимый, потише! Живи не спеша, не волнуйся, дитя! Давай проживем, как подпольные мыши, Что ночью глубокой в подвалах свистят!" Затем, что она исповедует примус, Затем, что она меж людьми как в лесу, — Мою угловатую непримиримость К мышиной судьбе я, как знамя, несу. Мне хочется расколдовать ее морок, Взять под руку мать, как слепое дитя, От противней чадных, от жирных конфорок Увесть ее на берег моря, хотя Я знаю, он будет ей чуден и жуток, Тот солнечный берег житейской реки. Слепую от шор, охромевшую в путах, Я все ж поведу ее, ей вопреки! 1933

АД

Недобрый дух повел меня, Уже лежавшего в могиле, В страну подземного огня, Которой Данте вел Вергилий. Из первого в девятый круг Моя душа была ведома — Где жадный поп и лживый друг И скотоложец из Содома. Я видел гарпий в том леске, Над тем узилищем, откуда В нечеловеческой тоске Бежал обугленный Иуда. Колодезь ледяной без дна, Где день за днем и год за годом, Как ось земная, Сатана Простерт от нас до антиподов. Я грешников увидел всех — Их пламя жжет и влага дразнит, Но каждому из них за грех Вменялась боль одной лишь казни. "Где мне остаться?" — я спросил Ведущего по адским стогнам. И он ответил: "Волей сил По всем кругам ты будешь прогнан". 1934

БРОДЯГА

Есть у каждого бродяги Сундучок воспоминаний. Пусть не верует бродяга И ни в птичий грай, ни в чох, — Ни на призраки богатства В тихом обмороке сна, ни На вино не променяет Он заветный сундучок. Там за дружбою слежалой, Под враждою закоптелой, Между чувств, что стали трухлой Связкой высохших грибов, — Перевязана тесемкой И в газете пожелтелой, Как мышонок, притаилась Неуклюжая любовь. Если якорь брига выбран, В кабачке распита брага, Ставни синие забиты Навсегда в родном дому, — Уплывая, все раздарит Собутыльникам бродяга, Только этот желтый сверток Не покажет никому… Будет день: в борты, как в щеки, Оплеухи волн забьют — и "Все наверх! — засвищет боцман. — К нам идет девятый вал!" Перед тем как твердо выйти В шторм из маленькой каюты, Развернет бродяга сверток, Мокрый ворот разорвав. И когда вода раздавит В трюме крепкие бочонки, Он увидит, погружаясь В атлантическую тьму: Тонколицая колдунья, Большеглазая девчонка С фотографии грошовой Улыбается ему. 1934

ДВОЙНИК

Два месяца в небе, два сердца в груди, Орел позади, и звезда впереди. Я поровну слышу и клекот орлиный, И вижу звезду над родимой долиной: Во мне перемешаны темень и свет, Мне Недоросль — прадед, и Пушкин — мой дед. Со мной заодно с колченогой кровати Утрами встает молодой обыватель, Он бродит, раздет, и немыт, и небрит, Дымит папиросой и плоско острит. На сад, что напротив, на дачу, что рядом, Глядит мой двойник издевательским взглядом, Равно неприязненный всем и всему, — Он в жизнь в эту входит, как узник в тюрьму. А я человек переходной эпохи… Хоть в той же постели грызут меня блохи, Хоть в те же очки я гляжу на зарю И тех же сортов папиросы курю, Но славлю жестокость, которая в мире Клопов выжигает, как в затхлой квартире, Которая за косы землю берет, С которой сегодня и я в свой черед Под знаменем гезов, суровых и босых, Вперед заношу мой скитальческий посох… Что ж рядом плетется, смешок затая, Двойник мой, проклятая косность моя? Так, пробуя легкими воздух студеный, Сперва задыхается новорожденный, Он мерзнет, и свет ему режет глаза, И тянет его воротиться назад, В привычную ночь материнской утробы; Так золото мучат кислотною пробой, Так все мы в глаза двойника своего Глядим и решаем вопрос: кто кого? Мы вместе живем, мы неплохо знакомы, И сильно не ладим с моим двойником мы: То он меня ломит, то я его мну, И, чуть отдохнув, продолжаем войну. К эпохе моей, к человечества маю Себя я за шиворот приподымаю. Пусть больно от этого мне самому, Пускай тяжело, — я себя подыму! И если мой голос бывает печален, Я знаю: в нем фальшь никогда не жила!.. Огромная совесть стоит за плечами, Огромная жизнь расправляет крыла! 1934

ДОЛЖНИК

Подгулявший шутник, белозубый, как турок, Захмелел, прислонился к столбу и поник. Я окурок мой кинул. Он поднял окурок, Раскурил и сказал, благодарный должник: "Приходи в крематорий, спроси Иванова, Ты добряк, я сожгу тебя даром, браток". Я запомнил слова обещанья хмельного И бегущий вдоль нотного лба завиток. Почтальоны приходят, но писем с Урала Мне в Таганку не носят в суме на боку. Если ты умерла или ждать перестала, Разлюбила меня, — я пойду к должнику. Я приду в крематорий, спущусь в кочегарку, Где он дырья чинит на коленях штанов, Подведу его к топке, пылающей жарко, И шепну ему грустно: "Сожги, Иванов!" 1934

1-19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33-58

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения и поэмы

Кедрин Дмитрий Борисович

Шрифт: