Стихотворения и поэмы, Стоянов Людмил

Стихотворения и поэмы

Стоянов Людмил

Шрифт:

281. МОЙ УЧИТЕЛЬ

Был учитель высоким и тонким, с ястребиной сухой головой; жил один, как король, в комнатенке на втором этаже под Москвой. Никаким педантизмом не связан, беззаветный его ученик, я ему и народу обязан тем, что все-таки знаю язык. К пониманью еще не готовый, слушал я, как открытье само, слово Пимена и Годунова, и смятенной Татьяны письмо. Под цветением школьных акаций, как в подсумок, я брал сгоряча динамитный язык прокламаций, непреложную речь Ильича. Он вошел в мои книжки неплохо. Он шумит посильней, чем ковыль, тот, что ты создавала, эпоха,— большевистского времени стиль. Лишь сейчас, сам уж вроде бы старый, я узнал из архива страны, что учитель мой был комиссаром отгремевшей гражданской войны. И ничуть не стесняюсь гордиться, что на карточке давней в Москве комиссарские вижу петлицы и звезду на прямом рукаве. 1968

282. СТЕПНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Как в той истории великой, давным-давно, в начале дня, не представляли мы калмыка без кобылицы и коня, — так в наше время, в нашу пору, нельзя представить облик твой без узкоглазого шофера и без машины удалой. Отрадно ехать на машине сквозь золотистые валы: кусты зеленые полыни и одинокие орлы. Я всё трясусь в автомобиле вдоль по дороге столбовой, и шлейфы самой тонкой пыли трепещут где-то за спиной. Всем недругам своим на зависть ты развернулась в полный рост. И волосы твоих красавиц — как ночь без месяца и звезд. А на привале под пластинки, когда стихают зной и пыль, они трепещут, как тростинки, и гнутся, как степной ковыль. 1968

283. КАЛМЫЦКАЯ КОННИЦА

Твоя недюжинная сила, от наслажденья хохоча, за Стенькой Разиным ходила и обожала Пугача. Твердыни наши охраняя, ты в черной бурке с башлыком, с кобылы медленно свисая, рубила недругов, блистая своим решающим клинком. По следу гиблому французов, гоня туда девятый вал, тебя угрюмо вел Кутузов, седой российский генерал. Во всем своем великолепье, землей парижскою пыля, ты принесла седло и степи на Елисейские поля. Вдоль по бульварам знаменитым, между растворенных дверей стучали мягкие копыта верблюжьей конницы твоей. Ты в наше время не устала, но, тем набегам вопреки, своих верблюдов расседлала и в ножны вставила клинки. Ты нынче трудишься проворно, живешь, как пахари живут. Но пахнут степи нефтью черной и маки красные цветут. 1968

284. ВАСИЛИЙ КАЗИН

Василь Васильич Казин семидесяти лет умен, благообразен и тщательно одет. Он сам своих же строчек лирический герой: отец — водопроводчик, а дядюшка — портной. Он вовсе не зазнался, поэт наш дорогой, что с Лениным снимался на карточке одной. Тем утром пролетарским его средь запевал заметил Луначарский, Есенин целовал. Ему не нужен посох, он излучает свет, лирический философ своих и наших лет. Он был все годы с теми, кто не вилял, а вел, его мололо время, и он его молол. И вышел толк немалый из общих тех работ: и время не пропало, и он не пропадет. 1968

285. ОБРАЗОВАНИЕ

Я жизни сложную науку не то чтобы в одной из школ, а постепенно, самоукой, одной усердностью прошел. Весь мир, огромный и прекрасный, скопленье книжек и степей, теперь звучит единогласно в усталой памяти моей. Двадцатый век, предельно сложный, в своем веселье и тоске весь сопрягается надежно на черной классовой доске. Во мне живут покамест немо и ожидают невдали теории и теоремы совместно с практикой земли. Теперь могу я, коль случится, чтоб молодым хоть что-то дать, не только медленно учиться, но и неспешно обучать. 1968

286. ЖЕЛТАЯ КОФТА

Не для трудящейся питерской Охты, не для братвы прибалтийской морской сшита ужасная желтая кофта маминой слабой, неверной рукой. Ровно прострочена крупная строчка, намертво выстроен пуговиц ряд. Что ж, громыхай, запятая и точка, бейте, литавры, бесчинствуй, набат! Важное дело исполнено вроде. Дышит растерянно бедная мать. Желтую кофту одернул Володя, глянул в окно и пошел выступать. Желтая кофта покроена ловко, выстрочен празднично каждый стежок. Скоро старьевщик как раз за рублевку купит ее и засунет в мешок. 1968

287. МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ

Кому воздать? С кого мы взыщем тут, у забвенья на краю? Я в Пятигорске на кладбище, сняв шапку, медленно стою. Ах, я-то знаю, что поэта, внушавшего любовь и страх, давно в могиле этой нету, лишь крест печальный в головах. Над опустевшею могилой остался только навсегда тот крест, которым осенила Россия вся себя тогда. Его без пастырского слова, как будто пасынка земли, на лошадях в гробу свинцовом сквозь пол-России провезли. Он был источник дерзновенный с чистейшим привкусом беды, необходимый для вселенной глоток живительной воды. 1968

288. БЕЛОРУСАМ

Вы родня мне по крови и вкусу, по размаху идей и работ, белорусы мои, белорусы, трудовой и веселый народ. Хоть ушел я оттуда мальчишкой и недолго на родине жил, но тебя изучил не по книжкам, не по фильмам тебя полюбил. Пусть с родной деревенькою малой беспредельно разлука долга, но из речи моей не пропало белорусское мягкое «га». Ну, а ежели все-таки надо перед недругом родины встать, речь моя по отцовскому складу может сразу же твердою стать. Испытал я несчастья и ласку, стал потише, помедленней жить, но во мне еще ваша закваска не совсем перестала бродить. Пусть сегодня простится мне лично, что, о собственной вспомнив судьбе, я с высокой трибуны столичной говорю о себе да себе. В том, как, подняв заздравные чаши, вас встречает по-братски Москва, есть всеобщее дружество наше, социальная сила родства. 1968

289. НАЗЫМ

Не год, а десять с лишним лет, то солнечных, то хмурых, в России жил Назым Хикмет, голубоглазый турок. Он жил в квартире городской Московского Совета, как в социальной мастерской строительства планеты. Ни табака и ни вина, ни трубки, ни бокала, и только рукопись одна без ветра трепетала. Мы с ним не только хлеб да соль, да прелести идиллий, а нашу честь и нашу боль по равенству делили. Он обожал сильней всего, свои уймя печали, когда по имени его — Назымом называли. Чтоб этот мир единым стал, как видится и снится, он с упоением шагал через его границы. Гудит и дышит микрофон на площади и в зале. На всех конгрессах будет он, на каждом фестивале. Он так себя держал и вел уверенно и юно, как будто в прошлое пришел из будущей коммуны. И вот сейчас его рука, как в собственном дастане, для всех земель из пиджака грядущее достанет. И по стиху, и по уму, по всей своей природе, по назначенью своему он был международен. А поздней ночью всё равно в погашенном отеле его глаза через окно на Турцию глядели. На тот тишайший небосклон, на то земное лоно, где был за всё за это он объявлен вне закона. 1969

290. ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ

В гудки индустрии поверя, спав от волнения с лица, мы вышли все из сельской двери, сошли с крестьянского крыльца. И нас от старого крылечка и вдоль села, и за село, кружась и прыгая, колечко в далекий город увело. Нет, это вовсе не отсталость, что с той поры до этих дней вся та земля, что там осталась, осталась в памяти твоей. Ты весь засветишься на рынке средь повседневной тесноты, в крестьянской ивовой корзинке увидев сельские цветы. Оттуда, от полян и речек, с какой-то детскою тоской они пришли к тебе навстречу, бывалый житель городской. Вези их в утреннем трамвае, не суетясь и не спеша, неловко к сердцу прижимая, увялой свежестью дыша. Тебе цветы расскажут эти, их полевая простота, что где-то там на белом свете, как рожь на утреннем рассвете, шумят родимые места; что светит небо дорогое и так, да и не так, как тут, и за собою, за собою тебя обратно позовут. Любовь к земле на расстоянье нехлопотлива, хоть трудна. Но это всё не покаянье, а только лирика одна. Одна страна, одна Россия взяла под собственную сень и наши судьбы городские, и судьбы наших деревень. 1969

291. НАЦИОНАЛЬНЫЕ ЧЕРТЫ

С закономерностью жестокой и ощущением вины мы нынче тянемся к истокам своей российской старины. Мы заспешили сами, сами не на экскурсии, а всласть под нисходящими ветвями к ручью заветному припасть. Ну что ж! Имеет право каждый. Обязан даже, может быть, ту искупительную жажду хоть запоздало утолить. И мне торжественно невольно, я сам растрогаться готов, когда вдали на колокольне раздастся звон колоколов. Не как у зрителя и гостя моя кружится голова, когда увижу на бересте умолкших прадедов слова. Но в этих радостях искомых не упустить бы на беду красноармейского шелома пятиконечную звезду. Не позабыть бы, с обольщеньем в соборном роясь серебре, второе русское крещенье осадной ночью на Днепре. …Не оглядишь с дозорной башни международной широты, той, что вошла активно в наши национальные черты. 1969

1-34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48-75

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Стихотворения и поэмы

Стоянов Людмил

Шрифт: