С посохом в руке дрожащей, удручен, согбен, уныл,После долгих лет, скиталец, я завидел милый дол.Перешел семь гор высоких, семь морей я переплыл.Всё утратил, нищий странник, но до родины добрел.Подходя к селенью с сердцем, переполненным тоской,За околицею, в поле, друга детства повстречал.«Старина, — вскричал, — бог помочь! Узнаешь, кто я такой?Изменился?» Мой товарищ поглядел и промолчал.Мерю улицу клюкою. Вот и милый частокол.И сама, с душистой розой, показалась у крыльца.«Здравствуй, — молвил я, — сестрица! Бог нам свидеться привел».Отвернулась, отмахнулась от бродяги-пришлеца.Никну ниже я. Родную вижу хижину, и тын,И старуху мать. «Хозяйка, гостю на ночь дай приют!»Содрогнулась и всплеснула мать руками: «Как ты тут? —И ко мне в слезах прильнула: — Сын мой милый! Бедный сын!»1902Шуша
271. Мать**
(Ширакское предание)
Перевод А. Сендыка
Едва осенние лесаПродрогнут в сырости ночной,Едва по вымокшим полямЗавьется ветер ледяной,Всплывает в памяти моейО старой матери рассказ, —Ведь, может быть, как прежде с ней,С другой обходятся сейчас.И где-то страшные делаСвершаются рукою зла.Бог знает где, бог весть когдаУ сына в доме мать жила.Согнули старую года,Слепа, глуха она была,С советами не смела лезть,Ходила тихо, словно тень,Не дашь — так не попросит естьИ только молится весь день.А вот невестке мать — беда:«Свалить бы с плеч проклятый груз, —Хозяйство гибнет, да куда —Я за подол ее держусь.Чем ни корми, всё плохо ей,Хулит, клянет свое житье,На шее сидя на моей.Давно бы выдворить ее».— «Но я ведь — кровь ее и плоть», —Пытался спорить сын с женой. —«Не стерпит этого господь.О боже, сжалься надо мной».Но с каждым часом злей жена.Знай пилит мужа ночь и день:«При доме злыдня не нужна,Куда-нибудь старуху день».То выла подлая как зверь,То принималась косы рвать,И как-то раз открыла дверьИ завопила: «Выбрось мать,Не то уйду из дома яИ буду всюду день-деньскойКричать, что гибнет, мол, семья,А муж мой любится с другой».Несчастный сын, кляня судьбу,Старуху затолкал в мешокИ к лесу на своем горбуМешок из дома поволок.Понурив голову, он шел,Всё думал, чем в беде помочь.А путь был долог и тяжел,А с черных туч спускалась ночь…В лесную чащу, в глубину,В кромешной тьме принес он матьИ там под деревом однуЕе оставил умирать.Был страшен посвист ветровойИ воя волчьего тоска.Решился сын идти домой,Но вдруг услышал из мешка:«Господь с тобою, мальчик мой,О камень не споткнись, сынок,Да вот мешок возьми домой,Еще сгодится вам мешок».1907Александрополь
272. Лейли и Меджлум**
Перевод С. Шервинского
Уснул Меджлум, и ему явилась во сне Лейли;Он, снилось, ее полюбил, и его полюбила Лейли.«Мать! Моя голова всю ночь по подушке мечется,—Гурию рая вижу во сне.Мать, благословляю грудей твоих молоко, —Но ухожу, прощай, поброжу по белому свету,Найду, приведу Лейли» —Так родимой сказал Меджлум и ушел.Шел, шел и пришел к роднику Бингёл.Екнуло сердце: остановись!В полночь, в самую ночьПришли кочевые к горе Бингёл,Пришли кочевые, разбили шатры у горы Бингёл.Уснула Лейли и видела сон,Что полюбила Меджлума, что ее полюбил и он.Да разольется над вами утренний добрый свет!И над Лейли разлился утренний добрый свет;Встала, взяла кувшин, к роднику за водой сошла.«Ах, здравствуй, Меджлум, — сказала, — привет тебе!»— «Тысячу благ и тебе! — сказал Меджлум.—Возлюбленная моя, Лейли!»Как очарованныйМеджлум смотрел на Лейли;Как очарованнаяНа Меджлума смотрела Лейли.Глаза Лейли — полночное небо,А в нем два солнца горят.Кудри Лейли на белую грудьЧерного шелка потоки струят.Семь дней, семь ночейПростояли они,А им показалось: минутуСтоят они.Семь дней, семь ночей прошли,И сказала Лейли:«Меджлум, любимый,Сердца моего господин,Повели мне сойти к шатруОтца напоить.Завтра приду поутру».Слова Лейли — что медовые вина Шираза.На прощание руку Меджлуму Лейли подала.Меджлум заплакал, сказал:«Лейли, мое сердце, не уходи!Ты, не ранив, убила меня.Я тебе подарю ГиндукушДо самого Чинмачина.Твой стан — золотая башня,Черная родинка у тебя на щеке.Лейли безжалостная,Не уходи!»Лейли зачерпнула воды, ушла.Остался Меджлум, следил издалёкаСам не свой, рука на груди.Ушла Лейли, ушла — и что ж увидала?Кочевые задвигались,Верблюдов навьючили, —И ушла Лейли за шатром отца.Пусть к добру надо мной осенние листья падут!Пусть к добру над тобой посыплется зимний снег!Пусть к добру для меня раскроется мак луговой!Пусть к добру для тебя распустится роза весной!Лейли однажды гулять пошла,Увидала птиц в вышине,Кликнула: «Птица, птица!Ты, верно, летишь от Сипан-горы —Значит, летела и мимо горы Бингёл.Не видала ль Меджлума у родника Бингёл?»— «Девушка, — птица ответила с неба,—Да, я лечу от Сипан-горы,Пролетала и мимо Бингёла.У источника видела молодца-мертвеца;Мясо его склевала, кости в кучку сгребла».Косы Лейли распустила,Волосы пеплом посыпала,Пошла, подошла к роднику Бингёл,Видит Меджлумовы кости среди цветов.Плакала, плакала — и умерлаНад костями безжалостногоМеджлума.Божьим велениемОба звездами стали:Не узнавший счастья МеджлумИ о счастье мечта — Лейли.Одна засияла на южной,Другая на северной стороне.Божьим велениемЕдиножды в годСближаются звезды Лейли и Меджлума,В тоске, в томленьеЦелуются нежно.И, расставшись, вновь переходят:Лейли на место Меджлума,Меджлум — на место Лейли,На юг — Лейли,На север — Меджлум.1910Казарапат