В три пополудни, по тропе оленьей,по горной тропке пробирались мыи забрели в гомборский лес осенний,в столпотворенье хрупких светотеней,слепящих красок и кромешной тьмы.Сперва в гомборской чаще было тихо,потом издалека, с отвесных скал,оленя окликала олениха,и лес ветвями небо рассекал.Казалось нам, что он в работу втянут;янтарных листьев осыпался зной,и было слышно, как шафраны вянутна травянистой просеке лесной.Мы постепенно углублялись в осень,был горный лес приземист и поджар.Со звоном шишка ударялась оземь,шиповник ноги под себя поджал.Гудели глухо суходолов ульи,и плющ капризно задевал плечо,и, как в жаровне тлеющие угли,потрескивали кроны горячо.Хотелось гладить ствол ребристый граба,с листвой в чащобах затевать возню,чтоб наши пальцы трепетали слабо,как от прикосновения к огню.Переливались яркие подвескизажженных люстр, и лесу не спалось,и свет струился нестерпимо резкий,кустарники пронизывая вкось.Гомборский бор готовился к молебну,чего-то ждали ветви и стволы.А мне казалось — навсегда ослепну,не выберусь вовек из этой мглы.Перед лесной, задебренной протокойя замирал над медленной водой,мечтая о фиалке одинокой,о зелени иорской молодой.И в грозно бронзовеющем уборе,на склоне вечереющего дня,пылал мятежным факелом Гомбори,испепеляя красотой меня.1959
135. Хвала Кахети. Перевод С. Куняева
Если б ранее цену Кахети узнать —Я разжег бы костер в Алазанской долине,Цинандальскую розу сумел бы сорватьИ поведал бы ей всю печаль, всё унынье.Я отцу нареченной сумел бы поднестьСоколенка, украшенного бубенцами,Но судьба не судила в Кахети осесть,Породниться душою с ее сыновьями.В том краю, где тревожно шумит Алазань,Вскормлен братьями мой разукрашенный сокол…О Кахети! Опять красотою нагрянь,И, как встарь, подниму я свой кубок высоко.Кто мне кубок вручил? Кто наполнил кувшинВ час, когда Алазань, затаивши угрозу,Клокотала, — и в этом одна из причин,Что не смог я сорвать цинандальскую розу.Гость недавний, хотел бы узнать я о том,Кто взлелеял просторы прекрасного края,Кто вручил мне мой дар — разливаться стихом,Красоту кахетинской земли воспевая?
136. На Сигнахской горе. Перевод С. Куняева
На качелях сначала тудаЯ взлетаю — и тут же обратно.А в лесу красота, пестрота…Липы… Солнце… Дрожащие пятна…Я качаюсь, как спутник горы,Выполняя ее приказанье,И смотрю, как природы дарыПринимает внизу Алазани.Я вкусил здесь от древа добра,Почерпнул вдохновение в ртвели,И мне кажется эта странаЛегендарной землей Руставели.Лес в веснушках, а в небе орлы,Дым колышется над очагами,И колышутся склоны горы,И качели играют с тенями.Кто же там, не жалея вина,Разливает его в полумраке?Это гимн красоте? Тишина?Бормотанье струящейся влаги?Мне бы горы окликнуть, да такМолодецки, чтоб эхо взлетело!Кто тревожит листву на дубахИ осины дрожащее тело?Жажда жизни со мной до сих пор,Туч не вижу я на небосклоне,Только слышу, как дышит простор,А Кахетия — как на ладони!Да орлы продолжают свой круг,Да янтарь осыпается с ели…И колышутся горы вокруг…Или это всего лишь качели?1962
ОСЕННЯЯ ТЕТРАДЬ
137. Закат. Перевод А. Тарковского
Излука моря, горы и предгорье,И на откосах чайные кусты.Мне волноваться впору бы, как море,Но я молчу: я в круге красоты.Стою в тени — платан среди платанов —И жду волны вечерней. Вот когда,Как дикий хор кудрявых великанов,Нисходит к морю горная гряда.Кувшину сердца суждено пролиться,Мой жар остудят ветер и листва.О, жизнь моя! Еще одна страница,Как парус в море, брезжит мне едва.Уходит день — хевсур светлобородый,Из сумерек я вглядываюсь в даль:Мне люб закат, воспламенивший воды,И дней осенних светлая печаль.
138. Горы поют. Перевод А. Тарковского
Предгорий нежных вырез красноватый.Заката пламенеющий венок.Молитвенные горы ввысь подъяты,И, как мольба, — морская гладь у ног.По берегу орнамент тенью вышит,И жесть листвы роняет лавр с ветвей.Блажен, кто зов отечества услышитНад мутноводной Чорохой своей.Кем пролито маджари на вершины?Кем без границ простерта синева?Аджарских гор поет мне хор единыйО мудрости негромкие слова.