Стихотворения и поэмы
Шрифт:
КНИГА ВТОРАЯ
В то самое мгновение, когда Гиперион скользнул в шуршащий воздух, Сатурн с сестрой достигли скорбных мест, Где братья побежденные томились. То было логово, куда не смел Проникнуть свет кощунственным лучом, Чтоб в их слезах блеснуть; где не могли Они расслышать собственных стенаний За слитным гулом струй и водопадов, Ревущих в темноте. Нагроможденье Камней рогатых и лобастых скал, Как бы едва очнувшихся от сна, Чудовищной и фантастичной крышей Вздымалось над угрюмым их гнездом. Не троны, а большие валуны, Кремнистые и сланцевые глыбы Служили им седалищами. Многих Недоставало здесь: они скитались, Рассеянные по земле. В цепях Страдали Кей, Тифон и Бриарей, Порфирион, Долор и Гий сторукий, И множество других непримиримых, Из опасенья ввергнутых в затвор, В тот душный мрак, где их тела в оковах Так были сжаты, сдавлены, распяты, Как жилы серебра в породе горной, И только судорожно содрогались Огромные сердца, гоня вперед Круговорот бурлящей, рдяной крови. Раскинувшись кто вдоль, кто поперек, Они лежали, мало походя На образы живых, — как средь болот Окружье древних идолов друидских В дождливый, стылый вечер ноября, Когда под небом — их алтарным сводом Кромешная густеет темнота. Молчали побежденные, ни словом Отчаянных не выдавая мук. Один из них был Крий; ребро скалы, Отколотой железной булавою, Напоминало, как ярился он Пред тем, как обессилеть и свалиться. Другой был Иапет, сжимавший горло Придушенной змеи; ее язык Из глотки вывалился, и развились Цветные кольца: смерть ее настигла За то, что не посмела эта тварь Слюною ядовитой брызнуть в Зевса. Котт, распростертый подбородком вверх, С раскрытым ртом, затылком на холодном Кремнистом камне, как от дикой боли, Вращал зрачками. Дальше, рядом с ним Лежала Азия, огромным Кафом Зачатая; никто из сыновей Не стоил при рожденье столько боли Земле, как эта дочь. В ее лице Задумчивость, а не печаль сквозила; Она свое провидела величье В грядущем: пальмы, храмы и дворцы Близ Окса иль у вод священных Ганга; И как Надежда на железный якорь, Так опиралася она на бивень Громаднейшего из своих слонов. За ней, на жестком выступе гранитном, Простерся мрачной тенью Энкелад; Он, прежде незлобивый и смиренный, Как вол, пасущийся среди цветов, Был ныне полон ярости тигриной И львиной злобы; в мстительных мечтах Уже он горы громоздил на горы, Лелея мысль о той второй войне, Что вскоре разразилась, самых робких Заставив спрятаться в зверей и птиц. Атлант лежал ничком; с ним рядом Форкий, Отец Горгон. За ними — Океан И Тефия, в коленах у которой Растрепанная плакала Климена. Посередине всех Фемида жалась К ногам царицы Опс, почти во мраке Неразличимой, как вершины сосен, Когда их с тучами смешает ночь; И многие иные, чьих имен Не назову. Ведь если крылья Музы Простерты для полета, что ей медлить? Ей нужно петь, как сумрачный Сатурн Со спутницей, скользя и оступаясь, Взобрался к этой пропасти скорбей Еще из худших бездн. Из-за уступа Сначала головы богов явились, И вот уже ступили две фигуры На ровное подножье. Трепеща, Воздела Тейя руки к мрачным сводам Пещеры — и внезапно взор ее Упал на лик Сатурна. В нем читалась Ужасная борьба: страх, жажда мести, Надежда, сожаленье, боль и гнев, Но главное — тоска и безнадежность. Вотще он их стремился одолеть, Судьба уже отметила его Елеем смертных — ядом отреченья; И сникла Тейя, пропустив вперед Вождя — к его поверженному войску. Как смертного скорбящая душа Терзается сильней, вступая в дом, Который омрачило то же горе, Так и Сатурн, войдя в печальный круг, Почувствовал растерянность и слабость. Но Энкелада мужественный взор, С надеждой устремленный на него, Придал Сатурну сил, и он воскликнул: «Я здесь, титаны!» Услыхав вождя, Кто застонал, кто попытался встать, Кто возопил — и все пред ним склонились С благоговением. Царица Опс, Откинув траурное покрывало, Явила бледный изможденный лик И черные запавшие глаза. Как гул проходит между горных сосен В ответ на дуновение Зимы, Так прокатился шум среди бессмертных, Когда Сатурн им подал знак, что хочет Словами полновесными облечь, Исполненными музыки и мощи, Смятение свое и бурю чувств. Но сосен шум сменяется затишьем, А здесь, едва нестройный ропот смолк, Глас божества возрос, как гром органа, Когда стихают хора голоса, Серебряное эхо оставляя В звенящем воздухе. Так начал он: «Ни в собственной груди, где я веду Сам над собой дознание и суд, Не отыскал я ваших бед причину, Ни в тех легендах первобытных дней, Которые Уран звездоочитый Нашел на отмели начальной мглы, Когда ее прибой бурлящий схлынул, — В той книге, что служила мне всегда Подставкою для ног — увы, неверной! — Ни в символах ее, ни в чудесах Стихий — земли, огня, воды и ветра — В их поединках, в яростной борьбе Одной из них с двумя, с тремя другими, Как при грозе, когда идет сраженье Огня и воздуха, а струи ливня, Хлеща, стремятся их прибить к земле, В соитье четверном рождая серу, — Ни в этих схватках, в таинствах стихий, Которые мне до глубин открыты, Я не нашел причины ваших бед; Напрасно вчитывался в дивный свиток Природы, — я не мог сыскать разгадки. Как вы, перворожденные из всех Богов, что осязаемы и зримы, Слабейшим поддались. Но это так! Вы сломлены, унижены, разбиты. Что мне теперь сказать вам, о титаны? «Восстаньте»? — вы молчите. «Пресмыкайтесь»? — Вы стонете. Что я могу сказать? О небеса! О мой отец незримый! Что я могу? Поведайте мне, братья! Мой слух взыскует вашего совета. О ты, глубокомудрый Океан! Я вижу на твоем челе суровом Печать раздумья. Помоги же нам!» КНИГА ТРЕТЬЯ
Вот так между покорностью и буйством Метались побежденные титаны. Теперь оставь их, Муза! Не по силам Тебе воспеть такие бури бедствий. Твоим губам скорей печаль пристала И меланхолия уединенья. Оставь их, Муза! Ибо скоро встретишь Ты множество божеств первоначальных, Скитающихся в мире без приюта. Но с трепетом коснись дельфийской арфы, И пусть повеет ветерком небесным Мелодия дорийской нежной лютни; Ведь эта песнь твоя — Отцу всех песен! Все розовое сделай ярко-алым, Пускай румянец розы вспыхнет ярче, Пусть облака восхода и заката Плывут руном роскошным над холмами, Пусть красное вино вскипит в бокале Ключом студеным, пусть на дне морском Ракушек розовеющие губы В кармин окрасятся, пусть щеки девы Зардеют жарко, как от поцелуя. Возрадуйтесь, тенистые Киклады И главный остров их, священный Делос! Возрадуйтесь, зеленые оливы, И тополя, и пальмы на лужайках, И ветер, что поет на побережье, И гнущийся орешник темноствольный: Об Аполлоне будет эта песня! Где был он в час, когда в приют скорбей Спустились мы за солнечным титаном? Он спящими оставил пред зарею Мать и свою ровесницу-сестру И в полумраке утреннем спустился К ручью, чтоб там бродить под сенью ив, По щиколотку в лилиях росистых. Смолк соловей, и начал песню дрозд, И несколько последних звезд дрожали В лазури. Не было ни уголка На острове — ни грота, ни пещеры — Куда не достигал бы ропот волн, Лишь густотою леса приглушенный. Он слушал, и мерцала пелена Перед глазами, и стекали слезы По золотому луку. Так стоял, Когда из чащи выступила вдруг Богиня с грозно-величавым ликом. Она глядела, как бы испытуя, На юношу, и он, спеша постичь Загадку взора этого, воскликнул: «Как ты прошла по зыбкой глади моря? Или незримая в незримых ризах Доселе ты блуждала в этих долах? Мне кажется, я слышал шелест платья По опали сухой, когда один Мечтал я в глубине прохладной чащи, Мне чудилось волненье и шуршанье В густой нехоженой траве, я видел, Как поднимали головы цветы Вослед таинственным шагам. Богиня! Я узнаю и твой бессмертный лик, И взор бесстрастный, — или это только Приснилось мне…» — «Да, — прозвучал ответ, Тебе приснилась я, и, пробудясь, Нашел ты рядом золотую лиру, Коснулся певчих струн, — и целый мир С неведомою болью и отрадой Внимал рожденью музыки чудесной. Не странно ль, что, владея этим даром, Ты плачешь? В чем причина этой грусти? Меня печалит каждая слеза, Пролитая тобой. Открой мне душу; Ведь я на этом острове пустынном Была твоим хранителем и стражем — От детских лет, от первого цветка, Который сорвала рука младенца, До дня, когда ты сам сумел согнуть Свой лук меткоразящий. Все поведай Той древней силе, что пренебрегла Своим престолом и своим покоем Ради тебя и новой красоты, Родившейся на свет». С мольбой в глазах, Внезапно засиявших, Аполлон Проговорил, из горла изливая Певучие созвучья: «Мнемозина! Тебя узнал я, сам не знаю как. Зачем, всеведущая, ты пытаешь Меня вопросами? Зачем я должен Стараться выразить то, что сама Ты можешь мне открыть? Тяжелый мрак Неведенья мне застилает зренье. Мне непонятна собственная грусть; Я мучусь, думаю — и, обессилев, В стенаньях опускаюсь на траву, Как потерявший крылья. О, зачем Мне эта тяжесть, если вольный воздух Податливо струится под моей Стопой стремительной? Зачем, зачем С такою злостью дерн я попираю? Богиня милостивая, ответь: Один ли этот остров есть на свете? А звезды для чего? А солнце? Солнце! А кроткое сияние луны? А тысячи созвездий? Укажи Мне путь к какой-нибудь звезде прекрасной, И я взлечу туда с моею лирой И серебристые ее лучи Заставлю трепетать от наслажденья! Сентябрь — ноябрь 1818
МЕЧТА
Отпусти Мечту в полет, Радость дома не живет; Как снежинки, наслажденья Тают от прикосновенья, Лопаются — посмотри, — Как под ливнем пузыри! Пусть Мечта твоя летает, Где желает, как желает, Лишь на пользу не глядит — Польза радости вредит; Так порой в листве росистой Плод приметишь золотистый: Как он сочен, свеж и ал! Надкуси — и вкус пропал. Что же делать? Лето минет; Осень взгляд прощальный кинет; Ты останешься один. Дров сухих подбрось в камин! Пусть тебе мерцают в очи Искры — духи зимней ночи. Не слыхать ничьих шагов, Только пахарь с башмаков Снег налипший отряхает, Да луна меж туч мелькает. В этот час пошли Мечту С порученьем в темноту: Чтоб она тебе достала Все, чем год земля блистала; Пусть вернет тебе скорей Благодать июньских дней, И притом апреля почки И весенние цветочки, Зрелой осени покой, — И таинственной рукой Пусть, как редкостные вина, Их смешает воедино; Кубок осуши глотком! — И услышишь майский гром, И шуршащий спелый колос, И далекой жатвы голос; Чу! как будто в небе звон… Жаворонок? Точно, он! Там грачи к гнезду родному Тащат ветки и солому; Гомон птиц и шум ручьев Слух наполнят до краев. Ты увидеть сможешь рядом Маргаритку — с виноградом, Поздних лилий холодок — И подснежника росток, Гиацинт сапфирный в чаще, Рядом с лопухом стоящий; И на всех листах вокруг — Ливня майского жемчуг. Ты приметишь мышь-полевку, Пережившую зимовку; Вялую от сна змею, Сбросившую чешую; В лозняке, спугнувши птичек, Пару крапчатых яичек; Перепелку, что крыла Над птенцами развела; Пчел, роящихся нестройно, Раздраженно, беспокойно; Желудей созревших град, Ветер, осень, листопад… Пусть Мечта живет свободно, Странствуя, где ей угодно, Лишь на пользу не глядит — Польза радости вредит. Разве не поблекнут розы Под унылым взглядом прозы? Разве будут губы дев Вечно свежими, созрев? Разве есть глаза такие — Пусть небесно-голубые, — Чтобы свет их не погас, Став обыденным для нас? Как снежинки, наслажденья Тают от прикосновенья. Лишь в Мечте бы ты сыскал Милую — свой идеал: Кроткую, как дочь Цереры, — Прежде, чем в свои пещеры Царь теней ее стащил И к угрюмству приучил; Белую, как стан иль ножка Гебы, коли вдруг застежка Золотая отпадет, И к ногам ее спадет Легкая, как сон, туника; И вздохнет Зевес-владыка, В кубке омочив уста… О крылатая Мечта!.. Разорви ж скорее эти Здравого рассудка сети; Отпусти Мечту в полет, Радость дома не живет. <Декабрь> 1818
ОДА
Написано на чистой странице перед трагикомедией
Бомонта и Флетчера «Прекрасная трактирщица».
Барды Радости и Страсти! Вам дано такое счастье: В мире жизнью жить двойной — И небесной и земной! Там, вверху, в едином хоре С вами — солнце, звезды, зори; Шум небесных родников; Гул раскатистых громов; Там, под кровлею дубравной, Где пасутся только фавны, Вы вдыхаете густой Элисейских трав настой; Там гигантские над вами Колокольчики — шатрами; Маргаритки — все подряд — Источают аромат Роз, а розам для сравненья Нет на всей земле растенья! Там не просто соловьи Свищут песенки свои, Но поют высокой темы Философские поэмы, Сказки, полные чудес, Тайны вечные небес. Вы — на небесах и все же На земле живете тоже; Ваши души, словно свет, Нам указывают след К тем высотам, в те селенья, Где ни скуки, ни томленья; Смертным говорят они, Как летучи наши дни; Как блаженство к горю близко; Как заводит злоба низко; Про величье — и про стыд; Что на пользу, что вредит… Барды Радости и Страсти! Вам дано такое счастье: В мире жизнью жить двойной — И небесной и земной! <Декабрь> 1818
ПЕСНЯ
Тише, милая, тише! на цыпочках шаг! Дом уснул, — но тише, не надо так смело! Хоть подшила ты ватой плешивцу колпак, Вдруг услышит?.. О сладостная Изабелла! Хоть походка твоя, как у феи, легка, Танцующей на пузырьках ручейка, Тише, милая, тише! ступай осторожно! Спит ревнивец, но чутко он спит и тревожно. Смолкли шорохи, воздух застыл недвижим, Отрешилась ночь от летейской заботы, Майский жук монотонным гуденьем своим Погрузил ее в озеро смутной дремоты; И луна скрылась в облако, словно за дверь, Из скромности — или поняв, что теперь Нам не нужно огня, кроме глаз твоих ярких — О моя Изабелла! — и губ твоих жарких. Скинь щеколду! ах нет! — осторожнее с ней! Нас повсюду опасности подстерегают. Хорошо! а теперь — дай мне губы скорей! Пусть храпит старый дурень и звезды мигают. Спящей розе приснится любовь, и она На заре проснется, нектара полна; Дикий голубь, воркуя, к подруге прижмется… Ах, как больно в груди поцелуй отдается! <Декабрь> 1818
КАНУН СВЯТОЙ АГНЕССЫ
1
Канун Святой Агнессы. Холода. Сове — и то в лесу не сладко было. Траву в полях одела корка льда. В овчарне стадо смолкшее застыло. Монах поклоны отбивал уныло, Он мерз. И словно хладный фимиам, Всплывающий от ветхого кадила, Неслось его дыханье к небесам, И достигало их, и оставалось там. 2
Он дочитал молитву терпеливо. И, босоног, и немощен, и свят, — Берет светильник и неторопливо Вдоль нефа темного бредет назад, Минуя изваяний длинный ряд, Коленопреклоненные, стоят, — И думает старик, изнемогая, О том, как их томит одежда ледяная. 3
Свернул на север, в боковую дверь. Шагни вперед — и лаской музыкальной Он был бы сладко опьянен теперь. Но колокол зовет его прощальный, Над ним обряд свершая погребальный. Бредет монах, соблазны гонит прочь, Он выбрал путь недальний и печальный: Лег наземь, чтобы слабость превозмочь. За грешников молясь, монах не спал всю ночь. 4
Он все же слышал нежный звон прелюдий Сквозь множество распахнутых дверей, — Там, в переходах, суетились люди. Вот музыка становится слышней, И зала, принимавшая гостей, Могла б явить монаху блеск соблазна. Лепные ангелы висят над ней, Держа карниз; глаза таращат праздно, На животе крыла сложив крестообразно. 5
Смех серебром звенит, и счету нет Цветам, нарядам, перьям и алмазам. Здесь рыцарских романов сладкий бред, Который в юности дурманит разум. Но отойдем и обратимся разом К мечтательнице-деве у окна, Поверившей доподлинным рассказам, Что слышала от старых дам она, — И нынче ждет весь день, надеждой пленена. Поделиться с друзьями: