Он для себя построил небоскребы,Дворцы, музеи, театры, алтари,К нему пришли священники и снобы,Ученые, артисты и цари.И он поставил пушки против пушек,Купил умы, дома и корабли,Судьбу одних предательски разрушил,Судьбу других победно окрылил.Его собакам, слугам — преклоненье,Его цилиндр поэтами воспет,Он, снисходя, приходит слушать пеньеПевцов и див, которым равных нет.У ног его несметный полк рабочих,И силу рук, и силу их умовОн взял себе, свободу дня и ночи,Приставив к ним своих надежных псов.От юношей — желанья и расцветы,От стариков — надежду отдохнуть,Он отнял всё. Пылало зноем лето,В тисках труда пылала кровью грудь!Вихрь ледяной носился по кварталам,Стучал озноб, синели кулаки,Нужда, как тень, за их спиной стояла,И голод бил в холодные виски.А он, как бог, всеведущ и незнаем,Незримо всюду: в небе, в рудниках,В своем дворце, для всех недосягаем,Он блеск и тьма, надежда, счастье, страх.Форты и рынки, пастбища и троныВ его руках — и власти нет конца,И смотрит он надменно, благосклонно,С презрительной усмешкой хитреца.Но близок день, но близок час возмездья —Сгорит дворец, и рухнет небоскреб, —Рабочих звезд великие созвездьяОсветят гроб, банкира страшный гроб.На всех путях преграды вихрь поставит —И в городах, и в небе, и в воде,К какой тогда неведомой отравеОн прибежит в последней череде?И доллары покатятся, как кости,И отзвенят в окаменевшем рту,И смерть, как тюк, его костяк подброситИ, засмеявшись, кинет в пустоту.1918
16. ПЕТЕРБУРГ
Тебе я посвящаю этот стих,Который похвалить ты не обязан,Тебе, прекрасному, как тот жених,Что не любил еще ни разу.А всё ведут века невест:Свободу, бурю радостей лукавых.Тебя не выкурил из трубки ГеркулесЗатяжкой крепкой пороха и славы.Тебя не выдавил его ботфортИз чрева гнило-синего болотца,Куда заброшен старенький топор,Каким ты ставил первые воротца.Где кости моряка, который ротЗабыл закрыть при громовом ударе,Когда его услышал галиотСалютный бас из пасти Хирвисари?Ты сотворен тяжелою рукой,И мыслью ты мозолистой украшен, —Вот почему ты величав и страшен,И я люблю, что ты такой.О, усмехнись же и ответь мне: нет!Я знаю, сероглазый демон,Пускай не каждый житель твой — поэт,Но каждый камень твой — поэма!Между 1915 и 1918
17. МЕМУАРЫ
(ПАРИЖСКАЯ КОММУНА)
…И он спросил: «Но чьим судом я осужден?»— «Судом народа», — я ему ответил.Одним врагом в Париже стало меньше,И это был епископ Дарбуа.А я вернулся снова в КомитетСтарательно перебелять приказы,И много жило храбрости и кровиВ чернилах незаметного писца.Вне времени я пребывал в те дни,На стуле спал, не помню, где обедал,И только мельком видел занавескиВ заветных окнах в улице Маньян.Всё меньше становилось коммунаров —Тот изнемог, тот струсил, тот погиб,И скоро вокруг нас остались толькоОтрезанные пламенем пожаровПоследние бойцы и мертвецы…Домбровский пал. И черный узел дымаПарижа горло стягивал всё туже,Вдруг бледный человек у двери крикнул:«Вы знаете, что Делеклюз убит!..»И многие смутились… Тут пероВ моей руке сломалось, вздрогнув,И на бумаге красные чернила,Как кровь, разбрызгались, и я вскочил,Схватил ружье и выбежал на площадь.Париж Коммуны великан пожараНа огненном щите до неба поднял,На баррикадах возле Шато д’ОМеня схватили пьяные версальцы.А в это время в улице МаньянСражался мальчик, милый, темноглазый,Одной рукой откидывая кудри,Мешавшие, лукавые, стрелять.Любить умели розовые губы,Мгновенно их поцеловала смерть,Тот мальчик умер на глазах Брюнеля,И солнце закатилось для меня.И врезались мне в память час и место.Занозы острые и посейчас, —Ведь мальчик тот была моя невеста,Переодетая морским стрелком…1920
18. «Полюбить бы песенки простые…»
Полюбить бы песенки простые,Чистые, как воздух на заре,В них не нужно путать запятые,О словах справляться в словаре.В них дыханье трав и перелесковТак же нежно, как лазурь,И в глаза не бьют прибоя блески,В уши — заклинанья бурь.В их покое что-то есть о чуде,Всё, что можно сердцем пожелать,В них не нужно размышлять, что будет,Ни о чем не нужно вспоминать…Между 1913 и 1920
19. «Крутили мельниц диких жернова…»
Крутили мельниц диких жернова,Мостили гать, гоняли гурт овечий,Кусала ноги ржавая трава,Ломала вьюга мертвой хваткой плечи.Мы кольца растеряли, не даря,И песни раскидали по безлюдью.Над молодостью — медная заря,Над старостью… — но старости не будет.1919
20. «Ты мне обещана, но кем — не знаю…»
Ты мне обещана, но кем — не знаю,Но кем-то добрым и большим,Когда я что-нибудь обещаю —Обещаю именем твоим.И если б был я хранитель стада,Моряк, купец или земледел,Я б отдал всё за трепет сада,Где теплый лист на тихой воде,Где ты читаешь, поешь иль плачешь,О нет, не плачешь — то плачу я,Где всё знакомо и всё иначеИ даже слезы — как блеск ручья.Сейчас я скитающийся невольник,Я вижу вокруг лишь сады чужих,Но мне не завидно, мне не больно,Иду уверенно мимо них.И я забываю свои скитанья,Чтоб память только тебе отдать,Я помню только: ты — обещанье,А тот, кто помнит, — умеет ждать!1919
21. ЭКСПРЕСС В БУДУЩЕЕ
В час, когда месяц повешенныйБледнее, чем в полдень свеча,Экспресс проносится бешеный,Громыхая, свистя, грохоча…И когда над мостами в пролетыПроведет он живую черту,Прыгни сразу — и огненный кто-тоВдруг подхватит тебя на лету.И никто на путях незаказанныхНе прервет его окриком: стой!Будет всё тебе в мире рассказано,Если дух свой сольешь с быстротой.Через степь неживую, колючуюПросвистит по ребру пирамид,Перережет всю Африку жгучую,В Гималаях змеей прозвенит.Обжигая глазами сигнальными,Прижимая всю Землю к груди,Он разбудит столицы печальные,Продышав им огни впереди.И когда из-за сумрака мглистогоОчертанья стуманятся в ряд,Заревет он раскатно, неистово,Пролетев Вифлеем — Петроград.Его след на полях черноземаИ в плантациях чая пролег,В лабиринтах Европы, как дома,На дорогах волшебный свисток.Шоколадные люди Цейлона,Позабытый огнем эскимос…Провожают сверканье вагонов,Вихревые расплески колес.Чудо рвется из глотки со свистом,Всем понятны сигналы его,И мудрее его машинистовНе найти на земле никого.Август 1920
22. «Мне было ничего не жалко…»
Мне было ничего не жалко,Я всё узнал, чрез всё прошел,Но в полночь дерзкая гадалкаМне карты бросила на стол.Зеленый луч глаза мне залил,Я понял: это будет здесь, —Упали карты и сказали:Дорога, женщина и песнь.Я днями шел, а ночью сниласьСтрана, которой в жизни нет,Ты в ней моей дорогой билась,Как песнь, звучала мне во сне.Не помню — на Неве, на Ниле, —Молниеносностью огняДва долгих солнца ослепилиДорогу, песню и меня.Между 1913 и 1920
23. «Девятый вал угадывать нетрудно…»
Девятый вал угадывать нетрудно,Когда валы проходят чередой,Но не в стенах испытанного суднаМеня настиг неснившийся прибой.Подобную кочующей медузе,Он вынес душу к камням золотым,Чтобы прозрачный драгоценный узел,Не замечая, растоптала ты.Между 1913 и 1920
ЖИЗНЬ ПОД ЗВЕЗДАМИ
Из походной тетради 1916–1917
24. ДРУГУ
Ночь без луны кругом светила,Пожаром в тишине грозя,Ты помнишь всё, что с нами было,Чего забыть уже нельзя:Наш тесный круг, наш смех открытый,Немую сладость первых пуль,И длинный, скучный мост Бабита,И в душном августе Тируль.Как шел ночами, колыхаясь,Наш полк в лиловых светах сна,И звонко стукались, встречаясь,Со стременами стремена.Одних в горящем поле спешил,Другим замедлил клич: пора!Но многие сердца утешилБлеск боевого серебра.Былое заключено в книги,Где вечности багровый дым,Быть может, мы у новой РигиОпять оружье обнажим.Еще насмешка не усталаБезумью времени служить,Но умереть мне будет мало,Как будет мало только жить.1916 или 1917
25. РАНЕНЫЙ
Дрожащий не от боли — от испуга —И раненую ногу волоча,Снимал он под сочувственную руганьСвою рубаху с потного плеча.Угрюмый фельдшер равнодушно слушал,Как бинт шуршал, и губы кверху гнул.И он пошел, и уносили ушиМелькнувшей смерти колокольный гул.И там, где рана, колыхалось пламя,И ребра зверь неустающий грыз,И гулкими зелеными рукамиКазались ветки, падавшие вниз.Всё закружилось в нестерпимом свете,И не понять: то ветер или стон,Деревья, как танцующие плети,Смеются, бьют его со всех сторон.…Двуколка прыгала в ночной прохладе,Шумя, бежала черная страна.И он в поту неудержимо падалНа камни дна, не достигая дна.1916 или 1917