Стихотворения и поэмы
Шрифт:
15
Как толстые суслики, вниз головой Идут сапоги, наедаясь взасос И мокрым песком, и шершавой травой, И каменной кашей приречных полос. Но люди унылы — без предисловий Землисты и тяжки, и видно любому — Вот так же шагали в Митаву и в Ковель, Они не умеют шагать по-другому. И вспомнились финские стаи волчат И красноармейцев ударные взводы, Они воевали, как струны, — бренча, Шагали, как сосны особой породы. Теперь он глядит из-под хмурых бровей, И вот не хватает чего-то на свете — Неужели молодость воли своей Оставил он в финском лесу, не заметив? 16
Двадцать восьмого мая Вошла деревня Выра, Как вестница немая, В глаза куриным выводком Безмолвствующих изб. Синея, встали долы, Ручей, пески дробивший, Лесов сплошная тушь, И в уши хлынул голос, Когда-то говоривший: «Вы Ра-ков? Что за чушь!» В разбросе окон дробных, Овинов, лип, людей, В колодезных цепях, В тишине загробной Сушившихся бадей — Не чуялось худого, А белый вечер белым был Лишь по природе слова. Тут, котелком мелькая, Солдатский ожил улей, Получше да поглубже Избу отвоевать. Пусть завтра — хоть сраженье, Зачем же грусть такая, Мгновенная, как пуля? «Самсоньевский, Купше, Отдай распоряженье — Здесь будем ночевать». 17
Ночь как ночь, замела даже имя Той разведки, где, как по разверстке, Леса и поля рисовались такими, Какими они на двухверстке. Ну просто броди и броди по кустам, Но, прогнана сквозь новоселье, В последнюю комнату мысль заперта, Как пробка, притерта к аптечному зелью. Уже человек неотчетлив, как столб, Разъеден, приближен, что радуга к бездне, Нельзя же так мучить! Бросайте на стол И режьте, но дайте названье болезни. Не ночь, а экзамен на фельдшера, мел Крошится, доска неопрятна, лица убоги, Солдаты, как цифры, дробятся в уме… Разведка вернулась к обычной дороге. Раков, меж пальцев крутя лепесток Замятый, крутя с непонятной заботой, Советовал фланг отнести на восток, За Оредеж к Лампову, вкось от болота. Советовал верить, но тот комсостав, Что за музеем шел в мути тревожной, Казался теперь паутиной в кустах, Которую снять, не порвав, невозможно. Машина спешила на Выру — домой, Он, фельдшером, знал вот такое томленье, Его не возьмешь никакой сулемой, Оно не в родстве ни с одною мигренью. Заснувшая Выра, условный свисток, Изба, простокваши нежданная нежность — Замытый, закатанный вдрызг лепесток, Прилипший к шинели, клялся в неизбежном. 18
Вот комиссары в штаб идут Налево, а направо Выходит запевала смут — Самсоньевский с оравой. Ночь как ночь, замела даже имя Той разведки, глухой, как силок, Командиры с плечами крутыми По-гвардейски садятся в седло. Вот их кони, как лани, Ступают в дубравах ползущих, Вот их жизнь, как ольшаник, Становится гуще… За деревней — леса. На пустом расстоянье — Часовые с кокардой зовущей. Как пейзаж лес не нужен совсем, Люди сумрачны слишком, Ночь их варит под крышкой Стопудовых котлов, но Самсоньевский нем. Спотыкаясь о корни, Кони яму обходят правей, Но Самсоньевский просто зловещ, Загляделся на повод, как навязчивый шорник, За копейку купивший непродажную вещь. Если б лес этот встал, завопив, И лесничих сожрал, как корова грибы, На порубщиках их же топор иступив, И охотников сжег ворохами крапивы — Всё равно — не уйти от судьбы! В большевистской вселенной Он поденщика ниже, Он сплеча ненавидит низы — Он, как торф, догорел до измены, Он, как пень, оголен, как ветви, обижен Превосходным презреньем грозы. Деловито, что хуторяне, Морды коней набок кривя, Всадники жмутся — дым совещанья Заворачивается на поляне, С куревом вместе — тает в ветвях. Жизнь загустела, вздыбилась горкой, Лесом покрылась для игрищ ночных, Вот он — азарт! Но с такой оговоркой, Что каторжанин счастливее их. …Рысью меж деревьев — травы веерами, Белой ночи в небе колеи, Рокот затворов — погоны с номерами, Голос через гриву: «Смирно! Свои!» 19
Сон переживал последнюю историю — Предутреннюю вялость, недоступную перу, Когда неожиданно, как смерть на плоскогорье, По ставням забегали десятки рук. Красноармейцы путались в подсумках, Бились в шинелях, рукавов не находя, «Белые в деревне!» — звенело, как по рюмкам, По стеклам, иголками в головах бродя. Батальона не было — вылезали тени, Тени страшились того, что впереди, Хриплого значенья стреноженных волненьем Слов командирских: «Сдавайся! Выходи!» Какой рябиной в будущем Подарит осень или Какие облака — не кровь ли с молоком? Вопросы тишины упали грудой щеп — Забор оброс тоской, как подворотной пылью. Кто не нашел сапог, сдавался босиком. Самсоньевский, нежась в золоте погон, Красным билетом махая, нарочно Рвал его на части, плюя на картон, Ничем не повинный, но гордый и в кусочках. Выра обернулась берлогой, оврагом, Где путник попадает на волчий бал. Падает Калинин, Купше — с отвагой, Падает Таврин, пробитый как бумага, И враг его слетает, что камень, — наповал. Воскреснув, врывается само янычарство, Стирающее расу, привычки, лоск — насквозь, Швыряют людей, их режут, как пространство, В них шпарят, как в доску, и в мясо, и в кость. И тут же целуются, тут же скулы Подернуты дрожью у пленных, как у дев. Артачатся лошади, и тащится сутулый Царский семеновский марш, обалдев. …К штабу запылили балахоны, Криками набухла кутерьма — Это смерть, махнув на все препоны, Приближалась, прячась за дома. 20
Что ж истины доверья? Их смерть всегда мгновенна. Осталось хлопнуть дверью И выйти на арену. Схватить за горло, вклинить в мех Золотовражий пальцы, Остаться у друзей в уме В порядке регистрации. И завещать — что завещать? Когда никто не смел прощать, Любая мстящая праща Не уставала верещать — И голова желтком во щах Купалась… Что здесь завещать? 21
Ракову даже не нужно было Последнего слова — дулом водя, Шаркал пулемет, как танцор, — относило Шарканье каплями тончайшего дождя. Что еще заметить напоследок, Кроме гильз стучащих, кроме Бревен потолочных, кроме объедков Хлеба на растерзанной соломе? В мире не осталось сожаленья — Шквал огня по дому одному — То не просто злость, а исступленье, Выход в допотопнейшую тьму, То не поединок — преступленье, Шквал огня по дому одному. Хоть бы кто — лишь хобот пулемета, Хоть бы слово — вражья трескотня, Хоть бы знак — хоть тряпка на воротах, Голос друга — шквал и западня. Так с курьерского прыгнувший наземь Видит, летя сквозь кустарный лом, — Точно медалями, точно призами — Насыпь, усеянную щебнем и стеклом. Насыпь, холодную, как спина, Боль полосует, в ребрах натужась, Это не отчаянье и даже не ужас — Это готовность лететь до дна. Сердце заплывает в удар еще, Время иссякло — люди ни при чем,— Только беспорядочная глина в товарищах, Только репейник случайный на плечо. 22
Оно отмирало, сиянье полночное, Как выхухоль зыбкая, прячась, Когда в моховине, по зыбкости кочек, Ступая в грязи наудачу, Брели одиночки, хлебнувшие горя, Красноармейцы предательских рот, С гиблым лицом, как подмоченный порох, Они изучали фарватер болот, Они, превращенные случаем в сброд, Бежали от белых, а было их сорок… УЛИЦА ИМЕНИ РАКОВА
Дома, стоящие служебно, Углы с коммерческой весной, Из них восходит запах хлебный И солнца сытости иной. Доски прибитой не касаясь, Судьбы, висящей наяву, Проходит жизнь внизу, как зависть, Как бык — на свежую траву. Тьма пешеходов в пену канет, Но им, во всем не знатокам — Подобно лунному вулкану, — Причина чести далека. Партиец, может, вспомнит имя, Школяр, сомненье задержав, Заснет над строками седыми, И есть в музеях сторожа… Над Вырой вечность дует в перья Легенд, на мельнице времен — И всё же в мире есть доверье, Да будет лозунг повторен. Я доверяю простодушно, Косноязычно, может быть, Но без него мне было б душно, Как душно жить всю жизнь рябым. Слова ж горят из всех отдушин, Ты слышишь плеск их, храп и хруст, Но входит ночь — словарь потушен И, если хочешь, входит грусть. 497. НУМАНСИЯ
Пьеса знаменитого автора «Дон Кихота» Сервантеса «Нумансия» представляет эпизод борьбы Древнего Рима с Испанией. Трагические подробности осады города Нумансии римлянами показывают нам неукротимую борьбу за свободу испанского народа, его мужестве и презрение к смерти.
Это мужество роднит доблесть защитников республиканской Испании с их древними свободолюбивыми предками.
В трагедию, состоящую из четырех хорнад, введены Сервантесом интермедии в стихах. На сцене появляются аллегорические фигуры: Испания, Война, река Дуэро, Голод, Слава. Эти аллегорические фигуры произносят речи об Испании сервантесовских времен.
Героическая трагедия «Нумансия» шла в дни борьбы республиканской Испании на сцене как антифашистская пьеса.
Я переписал заново интермедии «Нумансии», которую предполагалось поставить у нас, и добавил новые фигуры Фашиста и Антифашиста. Реку Дуэро я заменил рекой Эбро.
Говорит Испания
Ты, жесткая земля моих нагорий, Мой жаркий лес и мой зеленый луг, Как пламенем, охваченные горем И в пламени исчезнувшие вдруг, И городов моих семья родная. Жестокой правды я не утаю: Перед врагом безжалостным одна я, И ночь и день бессменная, стою. О милая Нумансия, когда-то В годах, подобных доблестному сну, Тогда в боях еще звенели латы,— Ты римских лат рубила крутизну. Ни золотом, ни лестью и ни кровью Рим не добыл твоей свободы дней, Тем подвигом, лишенным многословья, Ты стала мне сейчас еще родней. А я была обманута своими, Они к себе призвали новый Рим, Какое дашь ты этой своре имя, Ругавшейся над именем моим? Предатели великого народа, От злобы обезумевшие псы, Они позвали псов другой породы, Чтоб и чужак был нашей кровью сыт. И Рим пришел. Рим прилетел скорее, Неся на крыльях ликторский топор. Как тот топор, рубя испанцам шеи, Фашистский Рим глядит на нас в упор. Согнув своих застенком и обманом, Залив свинцом у непокорных рот, Увлек одних безумных слов туманом, Бичом нужды погнал других в поход. И дикари, что в век Октавиана Входили в Рим под шкурами рабов, Как будто бы поднялись из тумана, Как будто бы восстали из гробов. И, свастики искривленные зубья Нося как символ рабского труда, Нагрянула небес испанских глубью Германская фашистская орда. И над моей землею несравненной Они глумятся, всё испепелив, Ручьи текут, искрясь кровавой пеной, Скрипят стволы обугленных олив. Пощады нет ни зданью, ни картине, Ни статуе, ни книге — ничему, Как будто всё, что существует ныне, Их волей погружается во тьму. В их словаре такого нет названья, Как человек, — обычай их таков: Всю жизнь людей гонять по истязаньям И — загнанным — не ослаблять оков. Тогда народ страны моей любимой Оружье взял — сначала в шквале том Он умирал с мечтой неукротимой, Пусть лучше смерть — не слабость пред врагом. Нумансия! Легенда вековая, Смотри на легендарных храбрецов: Вот девушка-испанка, умирая, Не побледнев, глядит врагу в лицо; Вот юноша, еще не знавший жизни, А вот старик, вовек не знавший войн, — И на колени матери-отчизны Склоняются кровавой головой. И вот тогда на помощь отовсюду Пришли бойцы далеких самых стран, Как человеку, верящему в чудо, Им помогал могучий океан. Им помогали травы Пиренеев, Они пришли, не смывши пыль дорог, — Они пошли в атаки и в траншеи, И каждый дрался, умирал, как мог. Испанию сестрою называя, Шла доблесть мира к нашим берегам, И встала гнева туча грозовая И наши молньи бросила врагам. Швыряй их, ветер, шли им бурю, море, Ущелья пусть ловушкой станут им, Им на голову — камни плоскогорий, Стволы лесов в лесах нагромоздим. Знай, Эбро, ты, река моя большая, Старинных дел великий водоем, Пускай наш враг всё злобою решает — Мы доблестью их злобу разобьем. Ты, Эбро, здесь словам моим внемли, Мы — старая упорная порода. Мы защитим свободу всей земли, Пока жива испанская свобода! Говорит Эбро
Мать-Испания! Я вижу Тени вражьих самолетов, Чужеземцев кровожадных На высоких берегах. Мать-Испания! Я слышу Голос пушек и пожаров, Клекот танков беспощадных На замученных лугах. Прямо в море уношу я Мертвецов твоих несчетных, Словно гневом, окружены Шумной пеной удальцы. «Вы за что погибли, дети?» — Вопрошаю я погибших. «За Испании свободу!» — Отвечают мертвецы. Речка малая Харама, Мансанарес мелководный Иль водой богатый Тахо, Блеск Дуэро — взмах ножа, Вы видали тех испанцев, Вы видали тех друзей их, Что дрались, не отступая, Головой не дорожа. Мать-Испания! Однажды Нашей славы батальоны Тихо к берегу спустились — Навести к утру мосты, Кто входил по горло в воду, Кто по пояс, кто по локоть, Ставя грузные понтоны, Ставя лодки и шесты. И, смотря на это дело, Обмелеть бы я хотела Иль пригнать им сверху челны, Чтоб сапер не горевал, Силу вод своих уменьшить; Я их холодом бодрила, Через их нагие плечи Перекатывая вал. Только утро осветило Берегов моих уступы, Как, подобные в полете Черным молньям шаровым, Бомбы вражьих самолетов, Воду вспенив, зашвыряли Окровавленную пену По настилам мостовым. И когда мосты взлетали, Вихрем щепок распадаясь, В воду прыгали саперы, И стояли вновь мосты; Как сестра дивится братьям, Я дивилась тем саперам, Что простые были парни Небывалой красоты. Проходил народ веселый По мостам, залитым кровью, Он с улыбкой не случайной Шел за правду умирать, Пусть другие реки мира Нам объявят перекличку, Чтобы славу рек испанских Славой собственной назвать. Я хочу услышать голос Хуанхэ, реки храбрейших, Вод китайских ветерана — Шум Янцзы, как шум грозы, Я хочу услышать голос Рек маньчжурских, абиссинских, Сунгари или Такказе, Партизанских рек язык. Из других бассейнов водных Я приветствовать желаю Мне далекие, родные Воды озера Хасан, Где штыком красноармейским Руку вору пригвоздили, Славен будь Союз Советский На земле и в небесах! Мать-Испания! Скажу я: Вот Нумансия когда-то Вся погибла, не сдаваясь, Но досель она жива,— Будешь ты костром вселенной И теплом углей горящих Согревать того, кто бьется За народные права! Поделиться с друзьями: