Стихотворения. Война богов
Шрифт:
Творя детей, за дело принялись.
Опасная картина возбуждает
Марии дух, и краскою тогда
Особенной, не краскою стыда,
Желание ей щеки заливает.
Она вошла в последний самый зал,
А там кровать подушек пурпур чудный
Образовал и лишь присесть он звал,
Она ж в постель ложится безрассудно.
В рассеяньи, подняв взор томный свой,
Поражена она своей красой
И прелестью недавно обретенной
И верностью зеркал отображенной.
С улыбкою, и руки разметав,
Ты замерла тихонько, прошептав:
«О, мой Панфер, – кого я так любила!
О, будь ты здесь, своей счастливой милой,
Одетой так, мог взор бы услаждать,
И нам была б с тобой сладка кровать!»
И – ах! Вошли. То юный бог Парнаса.
Она с трудом приподнялась едва;
К рукам припав, усевшись на атласы.
Ей шепчет Феб восторженно слова:
«О, не беги, царица Идалии!
Прекрасна ты! Есть право у меня!»
«О, сударь мой! Но я зовусь – Мария,
Венерами зовутся здесь другие.
Пойдите прочь!» – «О, буду скромен я!
Красавицей нельзя быть безнаказно!
Венера вы. Она – не так прекрасна!»
«Начну кричать!» – «Пожалуйста! Хоть год!
И коль на крик хоть кто-нибудь войдет, -
Языческий наряд ваш осмеет,
А кое-кто и в бешенство придет!
Посетовать чуть-чуть, но без досады,
И покраснев, пообещать отрады, -
Ну, вот и все, что сделать здесь вам надо!»
И, промолчав в ответ на речь, она,
Взор опустив, слабела и дрожала,
Противилась, уже побеждена;
А в этот миг, внезапно, рот нахала,
Раздвинув губ алеющий коралл,
Эмаль ее зубов поцеловал.
Отвергнув стон напрасного моленья,
Свой нежный труд на ложе начал бог,
И вырвался из сердца девы вздох,
Как бы шепча: «Какое приключенье!»
Труды богов прекрасны и быстры.
Но разум Феб хранил среди игры,
Чтоб у Святой не вышло бы скандала;
Истративши весь свой остаток сил.
Феб с ложа встал, прическу подновил
И, вид приняв спокойный, вышел в залы.
Там в этот миг балет богинь привлек
Глаза гостей. Мария, боязлива,
Румяная, как никогда, красива,
Выходит в зал, когда уж смолк смычок.
И голубок, раздут от подозренья,
Приподнялся и так Отцу сказал
(Отец на пир невесело взирал):
«Чего нам ждать? Конец ведь представленья!
Пора идти! Молитвы час настал!
Мы прочь пойдем и не вернемся в зал!»
«Пора идти!» – папаша повторяет.
«Пора идти!» – вослед Исус сказал,
И мать идти он знаком убеждает.
Уходит прочь без радости она.
Ах, пиршества, Олимпа новизна,
Песнь с танцами, и комплимент радушии,
Таинственно ей щекотавший уши, -
Понравились нежданностью своей.
И, смелостью столь необычной бога
Прельщенная, сердилась, но немного;
Язычество пришлось по вкусу ей!
О нем она в пути назад твердила,
И ей Отец ответил просто, мило:
«Дитя! Готов признаться я в вине:
Но Феб поет – и спать охота мне!
Мелодий я не слышу в этом пеньи.
Нет! Лучше бы духовный нам хорал
Был ими спет. А их стихотворенья
Наш Дух Святой не слишком одобрял!»
«Клянусь, стихи слабы и трафаретны.
В них нету змей! – так голубок сказал.
–
А львы хранят своих зубов оскал.
И солнышка с луною незаметно
Танцующих, чтоб рухнуть впопыхах,
И не сожжен ливанский кедр в стихах!»
«Я утомлен красою их плясаний, -
Сказал Исус, – а джига, менуэт,
Что видывал я встарь на свадьбах в Кане, -
В них с танцами богов сравненья нет!»
Так Троица [9] , событья обсуждая,
Со свитою своей достигла рая.
Песнь вторая
Устройство рая. Простое и поучительное наставление Троицы. Ответный обед, данный языческим богам и закончившийся несколькими мистериями.
Мария, ты, чьи кроткие черты,
9
Д. Благой в своей беглой, но, вопреки традиции, сочувственной Парни, статье о нем в «Лит. Энц.» утверждает, что «в лице христианской Троицы Парни дает памфлет на торжествующую глуповатую и самодовольную буржуазию Директории, противопоставляя ей низложенных ею гордых и прекрасных богов-аристократов древнегреческого Олимпа». Это замечание несомненно верно в той части, где оно утверждает симпатии Парни на стороне языческих богов; однако, попытка связать Троицу с Директорией вряд ли верна и неоднократно опровергалась французскими литературоведами. В «Войне богов» несомненно звучат пародийные, сатирические и автобиографические нотки (как и в «Гавриилиаде»), но ставить знак равенства, как это делает Благой, вряд ли правильно (примеч. В. Шершеневича).
Поникший взор и простота сужденья
Смягчали гнев нередко Сына, – ты
Услышь меня, принявши уверенья!
Чувствительна, как все твои дела,
Прощенье ты всегда и всем несла;
И, к слабостям питая сожаленье,
Отрады миг средь долгого мученья
Ты никогда грехом не назвала.
Ты охрани от грома миг отрады
И выпроси пощаду для любви
И ласк: ах, в них одних земле услада,
Изменою наказаны они!
Хранило встарь Венеры попеченье
Восторг любви, Венеры век померк,
Теперь народ распутницу отверг,
Ее должна занять ты положенье.
Но долго ли ты сможешь охранять?
И сможет ли твой сын не испытать
Несносный рок и тот удар, который
Юпитеру замышлен был им скоро?!
Юпитера дворец блистал красой
И на холме высоком помещался;
Он надо всем Олимпом возвышался,
А вход закрыт был бронзовой стеной.
На той стене, чтоб устрашать границы.
Всяк в свой черед, дозора долг несли
Диана, Вакх и два сынка любви,
Два близнеца, кого снесла царица.
С Беллоной Марс, готовые к боям,
Кровь христиан стремясь отведать, – там
Дверь стерегли, храня от нападенья;
Отважные, мечтали дверь открыть,
И слышались им часто в отдаленьи
Шаги врага, что хочет в бой вступить;
Внизу холма Юпитер расставляет
Другой отряд; посты располагает
Передние в открытом поле он;
Атак врага остерегаясь рьяно,
Костяк бойцов на башнях размещен.