Стихотворения
Шрифт:
УТЕШИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО
А писем нет… И Вам неведом Владеющий почтамтом рок. За завтраком и за обедом Вы ждете запоздалых строк… О как медлительно, как туго Ворочаются пальцы друга. Не снисходящего к письму, Глухого к счастью своему! Но, слогом не пленяя новым, Склоняя Вас к иным словам, С приветом, незнакомым Вам, Нежданное я шлю письмо Вам, И сердца неуемный бой Глушу онегинской строфой. Строфа бессмертного романа, Недюжинных поэтов гуж, Она пригодна для обмана Обманом уязвленных душ. В какой же стиль ее оправить? Каким эпиграфом возглавить? Врагу волшебниц и мадонн Какой приличествует тон?– Я перелистывал письмовник, Незаменимый для портних, - Но я не пакостный жених, И не кузен, и не любовник… Забыта вежливая "ять", И я не знаю, как начать. Ну, как живете? Что видали? В каком вращаетесь кругу? Какие блещут этуали На Коктебельском берегу? А, впрочем, праздные вопросы Стряхнем, как пепел с папиросы, И пусть курится до зари Наркотик легкий causerie. Есть в Коктебеле полу-терем, Полу- чердак, полу-чертог. Живет в нем женщина-цветок, Хранимая покорным зверем. Кто эти двое?
– Вы да я (Признаюсь, правды не тая). На севере, в потоке будней, Все так меняется, спеша, Но в зыбке гор, в медузьем студне Незыблема моя душа. Завороженная собою, Она покорствует покою, И только раз за пять недель Сменил мне душу Коктебель. Его характер изначальный Бессменно властвовал во мне, Затем что сменность глубине Обратно- пропорциональна (Чем буря более сильна, Тем долее ее волна). Он мэтром, genius'ом loci, Явил свой мужественный лик, И я тонул в глухом колодце Проповедей его и книг, И, на суровом Карадаге Учась возвышенной отваге, Сменил на холостую стать Любовь к "жене" и веру в мать. Я был - как вахтенный в походе, Как праведник, как слон-самец, В плену забывший, наконец, Подруг, живущих на свободе, И долго радовался там Мужского ветра голосам. Но дни бесстрастья пробежали, И, каменный еще вчера, Мир Коктебеля в мягкой шали Не брат мне больше, а сестра; Мне звезды - женскими глазами, Мне волны - женскими губами, Мне суша - вышитым платком, - И эта женственность - кругом. Шарманщик переводит валик (За маршем воли - нежный бред), И, свет преображая в свет, В глазу меняется хрусталик, А сердце шепчет: - Брось перо И чувствуй - просто и остро! 1929
ИСТОРИЯ ЖИЗНИ
Розой отрочества туманного, В ожиданьи усекновения, Голова моя Иоаннова Вознеслась над садом забвения. Но как буря страсть Саломеина, Небо юности хлещут вороны, Роза сорвана и развеяна И несется в разные стороны. А ложится жатвою Ирода, После боя черными хлопьями, Где долина старости вырыта И покрыта ржавыми копьями… 1924 СТИЛЬ "A LA BRASSE"
Не опасна мне жадная заводь, Не обидна свобода светил: Липкий гад научил меня плавать, Плавный коршун летать научил! Нет, недаром лягушечью силу И расчетливость хилой змеи Унесли в торфяную могилу Заповедные предки мои… У запруды, в канун полнолунья Я шагнул и квакунью спугнул И к бугру, где нырнула плавунья, Удивленную шею пригнул. Я учился: я видел: рябая Округлилась вода чертежом, И, как циркуль, к луне выгребая, Мудрый гад мой поплыл нагишом. Ах! Заманчиво влажное ложе, И конечности дрожью полны, Будто я земноводное тоже, Тоже блудный потомок волны. Над перилами женской купальни Я размашистой думой нырял В ту пучину, где пращур мой дальний Облегченные жабры ронял; Я развел твои руки, подруга, Окунул и скомандовал "раз!" Ты на "два!" подтянулась упруго, А на "три!" поплыла "a la brasse". Дорогая! Поздравим природу: Стала мифом родная среда, Ты лягушкой покинула воду И Венерой вернулась туда! 1928 КАМЕНЬ КААБЫ
В списке всесветных святынь Спорит с предметом предмет - Мавры порочат латынь, Риму грозит Магомет. Полный тропических жал, Мастер заразу рожать, Камень Каабы лежал И продолжает лежать… Сотни и тысячи губ, холя холеры змею, Слюнили аспидный куб, Смерть целовали свою. Гурий в раю разбуди, Горний Господень хорал, - В долгом священном пути Смуглый мулла умирал. Умер, но Мекки достиг, Лег, отпустив караван, Стынет в устах его стих Книги, чье имя - Коран. Белая сказка пустынь, Тысяча первая ночь… Господи, камень содвинь И помоги превозмочь! 1926 ПАПИРОСА
Голубая душа папиросы Исчезает под пеплом седым, - Обескровленный ангельский дым Разрешает земные вопросы… Он рядился в табачную плоть И прозрачную кожу бумаги, как рядится в мирские сермяги Потайной домотканый господь. Но, пылающе-рыжеволосый, Жаром спички приник серафим - И прощается с телом свои Голубая душа папиросы. 1926 ПОЦЕЛУИ
I. В шею В это утро певучего льда Нам не видны в умершем прибое Ни гребные суда, Ни текучая Троя. Но жемчужная шея твоя Мне сказала, что мрамор Елены - Это только струя Нерастаявшей пены… 1921 II. В губы От угла до другого угла Затекала улыбкою губка И, голубка, текла, Как ладья-душегубка. А влюбленный ее целовал И дышал над улыбкою кроткой, Как безжалостный шквал Над беспомощной лодкой. 1925 МОСКВА
И город - хам, и хамом обитаем. Что изменилось со смешной поры, Когда нас царским потчевали чаем Столицы постоялые дворы? Февраль 1925 МОРЕ
Хлопочет море у зеленых скал, Теснит, как грудь, упругую плотину, Как прядь волос, расчесывает тину И бьет слюной в береговой оскал, Как ни один мужчина не ласкал, Ласкает сушу - томную ундину, Крутясь, откидывается на спину И пенит валом свадебный бокал. За то, что рушит алчущую тушу На мокрую от поцелуев сушу - В нем ищут девки из рыбачьих сел - Покуда бьет по гравию копытом И ждет их недогадливый осел - Последних ласк своим сердцам разбитым. 3 марта 1926 НЕВА
Медлительно и вдохновенно Пульсируя в коже торцовой, Нева, как священная вена, Наполнена кровью свинцовой. Невзрачные в теле линялом, Невинные синие жилы По каменным Невским каналам Разносят сердечные силы. Но город, привычный к морозам, Простудных не ведая зудов, Страдает жестоким неврозом И острым склерозом сосудов; По городу каждую осень Грядет от застав и рогаток, Швыряет несчастного оземь, Хватает за горло припадок; Хрипят от закупорки вены, И жалобно хлопает клапан, Гневясь на устой сокровенный, Где уровень в камень вцарапан. И, стиснута пробкой заречной, Как рельсы на дебаркадере, Венозная бьется со встречной, С пылающей кровью артерий. Лейб- медик, гидрограф смятенный, Термометры с долями метра Спускает под мокрые стены И цифрами щелкает щедро. И каждая новая мерка, В жару залитая Невою, С беспомощного кронверка Срывается четкой пальбою. "Увы, опускаются руки, - Лейб- медик смущенно лепечет, - Вся сила врачебной науки В гаданья на чет и на нечет… Я мог вам помочь предсказаньем, Но где я достану хирурга, Чтоб вылечить кровопусканьем Тяжелый недуг Петербурга?" 9 ноября 1926 ДИВАН
Как большие очковые змеи, Мы сидим на диване упругом И, от сдержанной страсти чумея, Зачарованы друг перед другом. Золотые пружины в диване, Как зажатые в кольца питоны, Предаются волшебной нирване, Издают заглушенные стоны. Шум окружностей, ужас мышиный, Дрожь минут в циферблатной спирали И потайно-тугие пружины На расстроенных струнах рояли… Но наступит и лопнет мгновенье, Как терпенье в усталом факире, Разовьются чешуями звенья, И попадают кобрами гири. Остановится маятник рваный, В позабытое прошлое спятя, Нас ударит питон поддиванный И подбросит друг другу в объятья - И в часах, и в рояли, и в шали, Среди струн, среди рук перевитых, Я послушаю песню о жале Поцелуев твоих ядовитых. 10 декабря 1926 ЗАПОЙ
Три утра, три вечера кряду В окурках, в грязи и в золе Бутылка зеленого яду Сменялась на влажном столе. Набившись на потные скамьи, Где крысья шуршала тропа, Потрескивала под ногами Ореховая скорлупа. На блюдечке плавали мухи, Хозяин валялся в пуху, С подушки щенок вислоухий Зажулил вторую блоху. Хозяйку щипал запевала, За поясом дергал кайму, Струна ли его целовала - Но музыка снилась ему. И, к нежно-икотной беседе Прислушиваясь, меж собой Медово сосали соседи Пудовое слово "запой". 12 мая 1927 ВОЗВРАЩЕНИЕ
Колебались голубые облака, Полыхали ледниковые луга. И, стеклянные взрывая валуны, Топотали допотопные слоны. Но, неслыханные пастбища суля, Им индийская мерещилась земля. И, размахивая хоботом своим, Уходил за пилигримом пилигрим. А изнеженный потомок беглецов Снежной вьюги слышит снова страстный зов, Слышит снова - и уходит сгоряча От москитов, от работы, от бича В ту страну, где заживают волдыри, Про которую поют поводыри, Растянувшись между делом, в полусне, На крутой и поместительной спине… Что он видит?– Не осталось и следа От зеленого арктического льда; Где когда-то ни пробраться, ни присесть, Есть равнины, есть леса и травы есть; На излучинах Ганго-подобных рек Ловит рыбу господин и человек, И дрожат- гудят мосты, дугой взлетев, Как запястья на руках у черных дев, И заводы с огневицами печей - Как вулканы из тропических ночей… Пусть густеет индевеющая мгла Под ногами у индийского посла, Пусть от страха приседают мужики И набрасывают путы на клыки - Он проследует, - как вождь, неколебим - В свой слоновий, в свой родной Ерусалим. 1928
Поделиться с друзьями: