Чтение онлайн

«Добрый Тургенев <А. И.> прислал мне твою „Пери“. Друг мой! я еще ее не читала, а вот уже три часа, как она лежит перед мною. Признаться, не знаю, что больше взволновало мою душу: толстая ли тетрадь твоих стихов, которые по крайней мере на сутки оживят все способности души, воскресят в ней все радости, все хорошие чувства, или эта каракулька Ж, которая собственноручно намарана в конце тетради. Я не могу свести с нее глаз и думаю, что en partie [14] и она причиной тому, что скуплюсь счастьем читать сначала».

«Пиши только иногда, ангел! ты мне этим должен! Ты там узнаешь, что ты дашь мне — рай или ад. Душенька, не рассердись за это письмо! крепилась, крепилась, да и прорвалась, как дурная плотина, вода и бушует, не остановишь!»

В 1823 г. М. А. Протасова умерла от вторых родов.

Мы позволили себе сделать выписки из писем ее и Жуковского, чтоб дать возможность читателю сопоставить этот жизненный и исторический материал, в его прямом эпистолярном отражении, с поэзией Жуковского, которая глубоко пронизана отзвуками его любви к Маше.

Хотя поэт был глубоко поглощен своими личными делами, он в 1810-х годах принимает активное участие в литературной борьбе.

Вместе с поэтами карамзинского лагеря (Батюшковым, В. Л. Пушкиным, Вяземским) он нападает на партию «шишковистов», на их чуждое европеизму понимание задач национальной культуры. Идеализация допетровской Руси становится мишенью для сатирических нападок со стороны карамзинистов и Жуковского. В цикле так называемых «долбинских» стихотворений (1814) многое направлено против «шишковистов», — например, сатира «Плач о Пиндаре». Когда в 1815 году для борьбы с обществом «шишковистов» «Беседа любителей русского слова» было создано общество «Арзамас», Жуковский стал его активнейшим деятелем.

В так называемых «арзамасских» произведениях Жуковского реализовался свойственный ему в молодости дар неистощимой шутки, зачастую почти раблезианской. Нелитературные, «домашние» стихи (и прозу) он с наслаждением писал еще задолго до возникновения общества «Арзамас», в свои счастливые годы, до войны 1812 года и до начала своей личной трагедии — в Муратове, имении Екатерины Афанасьевны Протасовой, где все без удержу веселились и ничто не предвещало будущих тягостных конфликтов, и позднее. В альбомах А. А. Протасовой-Воейковой сохранилось довольно много «игровых» текстов Жуковского, адресованных А. А. и М. А. Протасовым, а также пародий и самопародий [15] . В настоящем издании специально выделен раздел «Шуточные стихи». «Домашние», предназначавшиеся для узкого семейного или дружеского круга стихи Жуковского часто очень талантливы, интересны, заслуживают быть специально изученными. В отличие от поэзии Пушкина, в которой серьезное и шутливое в известном смысле синтезированы, у Жуковского серьезность и шутка преимущественно поляризованы. Конечно, Жуковский как поэт отдает непререкаемое первенство серьезности, и только серьезное он сознательно относит к области поэзии. Шуточные стихи остаются в основном для игровых целей.

Жуковский-«арзамасец» был очень изобретателен и как полемист. Эта сторона его характера и творчества получила в дружески-литературном кругу признание и одобрение.

И сам поэт подвергался нападкам со стороны противников нового направления. Большой шум вызвала комедия А. А. Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды» (1815), где Жуковский был выведен в лице комического персонажа Фиалкина, чувствительного поэта и любителя «страшных» баллад.

В европейских литературах второй половины XVIII — начала XIX века огромное распространение приобретает жанр баллады, восходящий к народнопоэтической традиции. Баллада отличалась пристрастием к «чудесам», «ужасному» — тому, что не подвластно логике и разуму, — преобладанием эмоционального начала над рациональным, сосредоточенностью на раскрытии чувств.

У Жуковского этот жанр становится одним из основных. Образцом для Жуковского были баллады Бюргера, Уланда, Вальтера Скотта, Шиллера, Гете; в русской литературе — «Раиса» Карамзина. Именно в балладах в наибольшей степени выразились романтические устремления Жуковского.

Баллады, с их драматическими сюжетами и увлекательной фантастикой, были доступны решительно всем и пользовались огромной популярностью. Они сыграли исключительную роль в развитии описательного стиля молодой русской поэзии.

Почти все тридцать девять баллад Жуковского — переводы.

Жуковского справедливо называли гением перевода. Забегая вперед, отметим, что по поводу «Одиссеи» Жуковского Фарнгаген фон Энзе, знаток греческого и русского языков, писал: «Мы, немцы, не имеем чего-либо столь удавшегося» [16] . Самому Жуковскому не изменило эстетическое чувство, когда он своему немецкому другу, не знавшему русского языка, указал своеобразный способ познакомиться с его творчеством: перечесть в подлиннике двенадцать стихотворений, переведенных им из Шиллера, «Лесного царя» и «Бренность» Гете, семь стихотворений Гебеля, «Наль и Дамаянти» и «Рустем и Зораб» Рюккерта, «Ундину» де ла Мотт Фуке. «Читая все эти произведения, верьте или старайтесь уверить себя, что они все переведены с русского, с Жуковского, или vice versa: тогда вы будете иметь понятие о том, что я написал лучшего в жизни; тогда будете иметь полное, верное понятие о поэтическом моем даровании, гораздо выгоднее того, если бы знали его in naturalibus» [17] .

Внимательный исследователь переводческого искусства Жуковского В. Чешихин отмечал в его лучших переводах «дословность в передаче мысли автора, точное воспроизведение стихотворной формы подлинника и самоограничение в смысле безграничного уважения к подлиннику. Мастерское знание родного языка обусловило еще одно, едва ли не самое ценное для всякого переводчика достоинство: легкость и изящество слога и стиха — виртуозность, производящую впечатление вполне самостоятельного, вдохновенного и непринужденного творчества, импровизации, без чего нет впечатления чуда» [18] .

Впечатление «чуда» складывается из многих признаков. В основе — глубокий синтез тематических, образных, языковых средств. Переводные баллады производят у Жуковского впечатление подлинника потому, что им свойственна творческая самостоятельность при точном переводе чужого текста. Этот почти нереализуемый идеал был осуществлен Жуковским. Отсюда — оттенение и акцентировка мотивов, наиболее близких переводчику, но не второстепенных, а связанных с самой сутью переводимого произведения. Жуковский всегда выбирал для перевода лишь произведения ему внутренне созвучные.

Оригинальных баллад у Жуковского пять. Все тридцать девять баллад, несмотря на тематические различия, представляют собой монолитное целое, художественный цикл, скрепленный не только жанровым, но и смысловым единством. Жуковского привлекали образцы, в которых с особенной остротой затрагивались вопросы человеческого поведения и выбора между добром и злом. В его балладном цикле сгущена проблематика, рассеянная в творчестве многих западноевропейских поэтов.

Добро и зло, в резком противопоставлении, фигурируют во всех без исключения балладах Жуковского. Их источник всегда и само сердце человеческое, и управляющие сердцами таинственные потусторонние силы. Романтическое двоемирие в балладах Жуковского предстает преимущественно в образах дьявольского и божественного начал. Дьявол и бог — образы программные для Жуковского, причем никогда дьявол не фигурирует у него как дух протеста, но всегда, по христианской традиции, как дух зла. Средневековые религиозные поверья интересовали Жуковского не только с точки зрения их романтической «экзотичности»: поэту импонировала прямолинейность веры в чудеса спасения и погибели души. Только в четырех балладах («Гаральд», «Рыбак», «Лесной царь», «Доника») фантастика не имеет этической функции, «чудесное» изображается как иррациональное, что было более характерно для европейской предромантической и романтической баллады.

Жуковского глубоко занимали также проблемы судьбы, личной ответственности и возмездия. Отсюда — его интерес к «античным» — балладам Шиллера. В силу традиции на античном материале эти проблемы получали наиболее обобщающе-философское и наименее декоративное решение.

По своей исторической функции в русской литературе и по существу баллады Жуковского — баллады романтические. Более того, хотя в некоторых деталях (особенно в ранний период) Жуковский «архаичнее» своих образцов, в самой сути понимания человека и мира он выступает иногда более романтиком. Известно, что он романтизировал Гете и Шиллера, усиливая стремление героя к идеалу, к недостижимому прекрасному. Его оригинальные баллады, в особенности лирическая «Эолова арфа», — произведения чисто романтические.