Человеку холодно без песни.На земле, открытой всем ветрам,Я не знаю: в мире место есть ли,Где не верят песням, как кострам;Песни на земле не сочиняют, —Просто рота городом пройдет,Просто девушки грустят, мечтаютДа гармошку кто-то развернет.Белая береза отряхнется.Встанет под окошками в селе,Сердце где-то сердцу отзовется, —И поется песня на земле.Как лесам шуметь, рождаться людям,Ливням плакать, зорям полыхать —Так и песня вечно в мире будет,И ее не надо сочинять.
1957
«Голос первой любви моей — поздний…»
Голос первой любви моей — поздний, напрасный —Вдруг окликнул, заставил на миг замеретьИ звучит до сих пор обещанием счастья.Голос первой любви, как ты мог уцелеть?..Над горящей землей от Москвы до БерлинаПыль дорог, где отстать — хуже, чем умереть,И в бинтах все березы, в крови все рябины…Голос первой любви, как ты мог уцелеть? На тесовой калитке снежок тополиный,Холодок первых губ, как ожог, не стереть…А года пролетели, их, как горы, не сдвинуть.Голос первой любви, как ты мог уцелеть?!
1957
«Старый снимок…»
Старый снимокНашел я случайно в столеСреди справокВ бумажной трухе, в барахле.Старый снимок далеких,Но памятных лет.Ах, каким я красивымБыл тогда на земле.Шлем ребристый кирзовыйДа чуб в три кольца,Зубы белой подковой,Веснушки, что солнца пыльца.Не целован еще,И ни разу не брит,Крепко через плечоПортупеей обвит.Вдаль гляжу я веселый,Прислонившись к броне,Среди сосен и елокНа великой войне.Светит солнце на траках,Дымится броня,Можно просто заплакать,Как мне жалко меня.Время крепости рушит,А годы летят,Ах, как жаль мне веснушекРжаной звездопад.
1957
«Под атласным одеялом…»
Под атласным одеяломСолнцем полное плечо,Лен волос, румянец алый,Золотой пушок у щек.Ты, наверное, не встала,До сих пор ты спишь еще.С вечера метель мела,Мир калила добела,Лес молил январь о чуде,Но казалось, что не будетБольше света и тепла.А сейчас для всех влюбленныхВ окнах свету терема.Снегу полная зима,День — царь-колокол червонный —Полон звону, разума.Милая моя краса,Я ль не верил в чудеса,Посмотри: не шелохнутсяВплоть до полюса леса,В воздухе дымк'u, как блюдца,Днем с огнем в лесу лиса, —Не пора ль тебе проснуться,Милая моя краса.
1957
Шестнадцать лет тому назад
В земле по грудь под ЛенинградомШестнадцать лет тому назадПод пулей, бомбой и снарядомСтоял у Лигова солдат.По вражьим выкладкам бесспорнымОн трижды был в тот день убит,И уцелевшим танкам в городБыл с ходу путь прямой открыт.С крестом на башне, с пушкой в душуПошел, как будто на парад,До моря потрясая сушу,Немецкий танк на Ленинград.А самых храбрых нету рядом:Они еще с утра легли…Солдат окинул долгим взглядомОгонь небес в дыму земли.Резерв последний полководца,Один из роты, рядовой —Как в гимне партии поется:«Ни бог, ни царь и ни герой», —Он встал на бруствере траншеи,Зажав гранату в кулаке,О молодости не жалея,В разбитом дачном городке.Ударил столб огня под траки,И захлебнулся на камняхВал бронированной атакиОт Ленинграда в трех шагах.Примолк железный гул орудий…Пилоткой пот отер солдат…А мир считал: случилось чудоШестнадцать лет тому назад.И кто он был — никто не знает,Не заявил он сам о том,Но только в сорок пятом в маеО нем гремел победы гром.И слава ходит по Союзу,И подвиг этот не забыт,А сам солдат пока не узнан,Никем в народе не открыт.Он жив, он с нами рядом, вот он!И он сейчас навернякаВ трамвае ездит на работу,Пьет в праздник пиво у ларька.
1957
Вечер стихов в колхозе
В колхоз далекий в пору сенокосаПриехал я, чтобы стихи читать,А после отвечать на все вопросы,Какие станут люди задавать.Здесь никогда поэтов не бывало,Но мной в сельпо, между сапог и вил,В строю брошюрок, желтых, залежалых,Твардовский все же обнаружен был.Вещала всем с дверей сельпо афишкаО том, что я писатель ССР.И в клуб пришли девчонки и мальчишки,Учительница, фельдшер, инженер.Но я был рад. Колхоз встает с рассветом,Лишь три часа за сутки спит колхоз,Ему не до артистов и поэтов, —Бушует по округе сенокос.Чт'o мог бы я прочесть ему такое,Достойное не просто трудодня,А солнца в сенокос, росы и зноя, —Нет, не было такого у меня.И среди белых полевых букетовНад кумачовым заревом столаЯ призывал на помощь всех поэтов,Которых мать Россия родила.А в зале льны цвели, цвели ромашкиНа длинных лавках, выстроенных в ряд,И тишина, ни шороха, ни кашля,Лишь было слышно — комары звенят.За окнами домой проплыло стадо,Закат погас, и смолкли петухи.Три женщины вошли и сели рядомВ платочках новых, праздничных, тихи.На темных лицах, как на негативах,Белели брови, выгорев дотла,Но каждая из них, видать, красиваКогда-то в девках, в юности была.Они отдали всё без сожаленьяПолям и детям, помня о мужьях, —Мне пусты показались сочинения,Расхваленные критикой в статьях.И я прочел для этих трех солдаток,Примерно лет моих, немолодых,То, что на фронте написал когда-тоНе как стихи, а про друзей своих…
1959
«Смеялась женщина, смеялась…»
Смеялась женщина, смеялась,Как будто яблоки роняла,Как будто тень и свет сменялись,И людям все казалось мало.Ей ветер обнажал колени,Она подол рукою билаИ хохотала в упоеньиТак, как она всегда любила.И все вокруг переменилось,Все стало праздничней и ярче,Все сдвинулось, переместилосьИ стало вдруг свежей и жарче.А было лишь такая малость —Катилось, звоном озаряло,Смеялась женщина, смеялась,Как будто яблоки роняла.
1959
«Кто же первый сказал мне на свете о ней?..»
Кто же первый сказал мне на свете о ней?Я никак не припомню сейчас.Может, первый назвал ее имя ручей,Прозвенел по весне и погас.Мог сказать бы отец, но я рос без отца.В школе мать говорила, обучая детей.Я не слышал, я ждал лишь уроков конца, —Дома не с кем меня оставлять было ей.А вокруг только небо, леса и поля,Пела птица-синица, гуляли дожди,Колокольчик катился, дышала земля,И звенел ручеек у нее на груди.Может, птица-синица, береза в лесах,Колокольчик с дороги, калитка в саду,В небе радуга, дождь, заплутавший в овсах,Пароход, прицепивший на мачту звезду,Рассказали, как это бывает, о ней,Но тогда я, пожалуй, был робок и малИ не знал языка ни синиц, ни дождей…Я не помню, кто мне о России сказал.
1960
«Все, говорят, на свете образуется…»
Все, говорят, на свете образуется,Все в жизни станет на свои места.И Дон-Кихот под старость образумился,Но разум не надгробная плита.Прихлопнешь разве разумом стремлениеБыть искренним, и честным, и прямым,И все свои печали и сомненияНести на люди, обращаться к ним.У юности в крови есть жажда поиска.Она сама как поиск и равнаТой жажде, что вела людей до полюсаЖары, вершины, холода и дна…Меня недавно подвели товарищи,Не предали, а час такой настал.И подвели, — подумаешь, удар еще,Немолод я и многое видал.Горел, и мерз, и пировал как следует,Ну подвели, — отбился — пустяки.Но мысль одна с тех пор меня преследует —Как быстро образумились дружки.Разумные, — врагов себе не нажили,А я, как был, останусь им дружком,Но в дружбе что-то все-таки загажено,И это не отмоешь коньяком.Да здравствует святая сила разумаБыть не рабом — хозяином страстейИ поступать, как юностью наказаноНа дымном гребне фронтовых ночей!Пусть не благоразумная — победнаяИдет без страха молодость в зарю.Я буду стар, как перечница медная,Но и тогда я это повторю.
1960
«Алешенька»
Словно в горле песенки горошинка —Пропою, а не произнесу.Есть такая станция «Алешенька»,Как тропинка к поезду в лесу.В двух шагах от каменного города,А как бы у света на краю,Не известна никому, не дорога,Сторожит стальную колею.Ливнем стали и стекла по линии,Будто на колесах города,Никелем окованы, как инеем,Мимо пролетают поезда.Сколько Алексеев и АлешенекВ сутолоке, в громе, в суетеНазвано, окликнуто, опрошеноНа лесной сороковой версте?Мимо все. С печалями, с улыбкамиБез ответа мчатся поезда.Что-то человеческое, зыбкоеПотерялось в громе навсегда.Двести лет прошло с тех пор, как брошеноЛесу, полю, солнцу и рекеИ летит — Алешенька, Алешенька, —А ответа нету вдалеке…
1960
Побывальщина
Здесь лесов-то тьма, а в лесах ТотьмаУтонула, — не видно крыш.Как придет зима, занесет дома,Сверху Тотьмы не разглядишь.Всё леса, леса, вплоть до полюса,И на юг леса, на восток,За околицей хвоей колются,Пробираются без дорог.А в лесах она, река Сухона,В ней веслом до дна не достать,Как придет весна, думы вслух онаНачинает петь-напевать.Она баскими дарит сказками,А за сказками бает быль,Быль неласкова, глубь опасная,Разбиваются волны в пыль.По реке плотыВ сорок две версты.До небес семь верст,Лесом все…В небе тыщи звезд,Месяц в полный рост,И медведи ходят в овсе.Хочешь верь не верь,Приезжай, измерь,Не мешай человеку врать.Это просто проверитьТебе теперь, —Самолетом рукой подать.Полчаса не срок, городок у ног,И леса стоят, как сказал,Только вот, браток, что насчет дорог, —Про дороги я не соврал.К нам дороги ягою меряныЛет полсотни назад клюкой,И клюка ее здесь потерянаВ темном лесе за Юг-рекой.