Над слухом человеческим,Над площадью землиПлывут мои словесные,Плывут мои певучиеЦветные корабли.Не знаю, где их родина,Не я их вывожу,Но только ночь наклонится,И я уже слежу:И вдруг качнутся полымем,И входят в тишину,Я только слышу в голосеПредзорную струну,Кочующую, лунную,Ударившую в пляс,Растущую, бурунную,Надорванную в лязг —И стены растекаются,И вздернуты глаза,И струнами развернутымиСтонут паруса.Идут, играя визгами,Хмелея высотой,Над злым косноязычием,Над нищей теснотой,Над спящими,Над падшими,Над стуком торгашей,Неслыханными брызгамиДля темных человеческихЗагубленных ушей.И кто-то вдруг засветится,Привстанет у столаИ станет им подтягивать,Раскачиваясь в лад, —И вдруг увидит заново:В подоблачных лесахДорогами пернатымиПроходят паруса —А это я, протянутыйНад стуками,Над странами,Плыву, не зная сам —В какой последней гавани,В краях какой земли —Пройдут мои чудесные,Зайдут мои певучие,Замрут мои последниеЦветные корабли.
1926
Партизаны
Ходят п'oнизу туманы,Холодят стремена.Заложили атаманыВ самокруты тютюна,Чубарыми гривачамиПовернули на закат,Длинноусыми речамиДым шевелят:«Не пора лиОстудить удила,Заряница за горамиЗалегла.Оступается дорогаВороным-ворона,Перещупана по крохамНизовая сторона,Переиграна спесьДогола,За плечами только степьДа зола —Не пора ли конюхамВ передыхКожухами колыхатьДо воды?»Только звякнули железа,Только тени вперевес —И ударили поводьяНа рысях,И копыта над водойВисят.Ходят берегом туманы,Холодят,По развернутому стануСедла встали в ряд.Крепко ночь над головамиЗавязала сон,Понизовыми деламиВеет от попон.Только ухо на дозореШорохи берет,Только, дреме непокорен,Ветер пламя гнет.И когда, зарей подбитыйИз-за гор,Задохнется под копытамиКостер, —Будут хлопоты и лязги,А пока —Шарит нож под опояскамиРука.
1926
Ночная страна
Подымается города взмахНа полуночных лунных весах,Залетает зима,Заметает зимаВ переулочки, за дома.В переулочках и домахСуета согревает шаг.Не у каждого под рукойКрепкостенный жилой покой,Чтоб нести в высоком строюРядовую судьбу свою,Но у каждого злее зуб,Если день на подарки скуп.И когда призаляжет тьмаВ переулочки, за дома, —Не тряси, гражданочка,Соболями,Где фонарикиНе горят,Там девчоночкиС делашамиФинским ножикомГоворят…А фонарики бегут, бегут,А за стеклами уют берегут.А за стеклами ночь зажженаЗолотей, чем над крышей луна,И я вижу, как вяжут концыЗакупившие судьбы дельцы,И цыганка с подругой в ладМеханическим жаром дрожат,И одна наклонилась вперед,А другая плечами плывет,И слепыми глазами поет,И гитара стучит и бормочетПро «любовь, летней ночи короче».И в волненьи сидят оловянномИстуканы над желтым стаканом…Вдруг ударило за окномПолустанками, дымком,Свежей сосенкой, петухом.В подбеленной луной дали,На средине моей земли,По дороге — полозок, полозок,Над полозьями — голосок.То ли ветер в соломинку легИ свистит на раскатах дорог,То ли полночь… А это она —Снеговая моя страна,Костромская моя жена —Путь полозьями ворошит,Сосны песенкой ворожит,Древней песенкой, простойНа соломинке золотой, —И страна широка, широка,А соломинка высока.Оттого вот и я поюНа широком таком строю,И я слышу тебя, страна,Снеговая моя струна,Костромская моя жена!..И как будто не давит тьма,Залетевшая за дома.
1927
Конокрады
Звездами задернутыНочей потолки,Их тяжесть во все стороны,Попробуй, опрокинь!Каждая, хоть глаз коли,Набита темнотой,Над грядками, над вязамиВходила на постой,Внизу овчарки ляскалиВ тоске сторожевой.Они страшились облака,Пичужек на кустеИ шорохов, что под бокомТащила в уши волокомИ сбрасывала степь:Голоса кузнечиков,Треска трав,Блеска уздечекИ таборной речи,Нацелившей глаз в хутора.То целятся лошадники,Идут поставщики,Четвероногих краденыхНочные знатоки.Уж выслежены подступы,Овчарки нипочем,Как будто ватной поступью,Как будто воды в ростепель,В ворота конь течет.Он льется прямо за уголИ гонит тени ног, —Вдруг у стойла, за ухом —Свет, крик, брёх.Выбегали конюхи,Махали фонарем,Сигали тени под ноги,Как будто знают ход ониИ заодно с ворьем.Глаза кружили петлями,Но вещи не ответили б, —Хоть бейся до слезы! —Как мертвые свидетели,Забывшие язык.И люди в седла подняты,И треплют повода,И свора лаем гонит ихПо свежести следа.
1927
Быстрота
Всей высотой смыкала чащаСырых ветвей смолистый вес.Передо мной, как бред навязчив,Кустарник шел наперерез;Он был подростком настоящим,Задирой был и в драку лез.Он привыкал к игре военной:Отбит один — бежит другой,Он угрожал болотным пленом,И, как взаправдашний огонь,Сушняк взрывался под ногой.Я чащу знал, как знаю утварьСвою в дому, я шел, покаСквозная синяя доскаСтволы раздвинула, легка,И вдруг — лужок, и вдоль лужкаКак будто в локте перегнутаРучья гремучая рука.Там, коченея между трав,К земле, как к родине, припав,Забыв труды и стремена,Сверкали кости скакуна.В высоких ребрах, где когда-тоТекла, играя, быстрота,Топтался ворон вороватый,Лопух качался у хребта —Как мусор сохла быстрота.Ручей летит под бережком,И тот же норов ходит в нем,С луной и солнцем переменчив,То он ворчит, как жидкий гром,То на таком поет наречьи,Как будто плачет серебром.И все б ему бежать — куда?Глядеть, как блещут города,Ловить людей чужую речь,Греметь, и плакать, и беречь,Смывая версты и мосты, —Дыханье той же быстроты.Пускай костяк из-за кустаКричит, что это суета,Но есть иной игры закон,Как сон, как жажда тянет он,И ворон, дергая ребро,Такой же движется игрой.И если вдруг — удар ножаИль пули — все-таки бежатьВперед и грохнуться мешком,И тут, в последний раз, ничком,Теряя землю из-под ног,Еще податься на вершок!
1928
Огонь
Хитра стихия. ОсторожноВойдет, наляжет на рычаг.Но есть на площади морознойСторожевая каланча.Там изваяньем спит пожарныйВ тулупе, пахнущем овцой,И каски, медью самоварнойВдоль стенки выстроясь попарно,Летят начищенным лицомНавстречу той злодейской спичке,Что спит, уткнувшись в коробок, —Родоначальницей тревог.В ней реки огненные рыщут,В ней дым запрятан до поры.Она проснется и засвищет,Ударит в ведра и багры, —И всё: от коек до конюшенОтбросит теплый недосып —И прянут в упряжки наружуЧетвероногие жильцы.Но мирен храп досужей спички,И на зубах у жеребцовХрустит овес, и кто отыщетВ дежурстве, пахнущем овцой,Лицо огня и запах стычки,Которой ждет, как лед горда,Холодный выходец — вода?Она пока еще в запасеДолжна от ярости потеть,И плечи скользкие вертеть,И в крик кричать, что тошно спать ейВ такой тюремной тесноте,Что лучше стать речонкой тощей,Бежать и петь прохладной рощейС листком березовым во рту…Она, повизгивая, вскочитИ вдруг пойдет на высотуМежду стропил и переборок, —И человек увидит вдруг,Как двух стихий сойдется норов,Чтоб пеплом скорчиться к утру.
1928
Пар'oм
За каждой песней день лежит.Но он забыт, и не отыщешь,Какой был день, когда в глушиВорчала ось, тряслись гужи,Торчало в воздух кнутовище.С горы съезжали. Зной накрылГлаза сквозной горючей шапкой,Как банщик, выкатив пары,И колыхал, держа в охапке,Русло воды, махры душок,Косовороток говорок.Внизу играл тележный гром:Вступали кони на паром.Храпя, артачился передний,Как поля выкормыш дикой,В нем подымалось подозрениеК дорожной зыбкости такой.Но по-домашнему проворноОвса потерянные зернаУ ног долбили воробьи, —И, презирая плен позорный,Он вдруг окаменел покорно,И вожжи виснут на слаб'u.Идет паромщик бородатый,И выпрямляются канаты —И сразу дрогнули, пошлиБока бревенчатой земли.Я тоже выкормыш дик'oй,Я так же чту, как этот конь,Устойчивость. Но, как хотите,Когда ступни мои несетМоста плавучий заместитель, —Я снова тот ловец, воитель,Жилец лесов, гонец широт,Несущий руки для открытий, —Кто в первый раз над зыбью вод,Связуя дерево, идет.
1928
Вступление к поэме «Мюнхен»
Конец мировой войны.
Немецкие солдаты идут по домам
Ноябрь вошел, срывая сроки —И всё, что фронтом было вчера, —Серые шинели, небритые щекиЛюдей, расшатанных до нутра, —Сегодня идет сплошным распутьем,Идет назад, на города,Ползут снаряды и орудья,Повозок обозная орда.Скрипит мороз, траву топыря,Скрипит по-зимнему опять.Их было четыре зимы, четыреПытки! Пятой не бывать!Летит к чертям войны мытарство —Приказы кайзера — на штыки!Идут саксонцы, шагают баварцы,Качают каски пруссаки.Бегут от газовых навесов,Колючих проволок, волчьих ям,Сырых траншей. И поет железоКолес по мерзлым колеям.Несут герои, трясут калекиЖелезные крестики на груди.Их руки и ноги потеряны навеки,Где-нибудь в овраге гниют позади.А что впереди?Что впереди? Протезы — уродам.Подачек божеские куски.Что впереди? Военных заводовЗаброшенные станки —На что ж вам руки, здоровяки?Что впереди? Иссохшие грудиМатерей. Втолкуй им, поди,Что это — хозяйское правосудье,Что хлеба не будет,Работы не будет,Не будет!Что еще впереди?Встают бастующие заводы,И лозунг у них один:«Мира! Хлеба! Свободы!»Что еще впереди?Кайзера имя смыто, смято.Ему взамен встает четаКапиталиста и демократа,Ловкие лозунги сочетав.Но эту хитрейшую из ловушекХодатаев тупикаНа слове Советы взрывают и рушатЛазутчики «Спартака».Решайте, саксонцы!Баварцы, решайте!Не в этом ли слове конец беды?Но это же слово берет соглашатель!Проверим, товарищи, наши ряды!Запоем, затянем новую песню,Новую песню на новых путях!Старого напева не выжить, хоть тресни:Он въелся в печенки, зудит в костях!Нас на битву собирали,Гнали, как стадо, со всех концов.«Deutschland, Deutschland "uber alles!..» [1] —Пели глотки молодцов.Мы на славу постарались,Мы дрались как храбрецы.«Deutschland, Deutschland "uber alles!..» —Пели даже мертвецы.Нам за храбрость раздавалиКайзера дар — железный крест.«Deutschland, Deutschland "uber alles!..» —Гремел крестов железный лес.Мы гибли в газовой потасовке,Мы глохли, слепли, но шли вперед!«Deutschland, Deutschland!..» — пели винтовки,«"Uber alles!..» — вторил пулемет.Нас кромсали, как в мясорубке…«"Uber alles!..» — в угоду господам.«In der Welt!..» Ползите обрубки!С фронта оружье тащите по домам!Там буря расправы идет, бушуя.Буря расправы — в наших руках!«Deutschland, Deutschland!..» — воют буржуи,Души спасая в особняках.Мы идем, чтоб добивать их,Мы жить хотим без их помех!«Deutschland, Deutschland!..» К черту! Хватит!«"Uber alles!» — к черту всех!
1
«Deutschland, Deutschland "uber alles, "uber alles in der Welt!» — «Германия, Германия превыше всего, превыше всего на свете!» (начальные слова немецкого гимна).
1931
Гриф
Он поднял веки. Вдалеке, над морем,Лежал туман, скрывая горизонт.Был ранний час, когда в неравном спореНочь отступает и крепчает сон.Он глянул вниз. Под ним стеной отвесной,Как будто враз отхвачен топором,Летел обрыв до той черты белесой,Где море терлось об уступ ребром.Он вскинул плечи крыльев угловатых,Как плечи бурки, статен и высок.Он шею вытянул, он поднял клюв горбатый,Ловя далекой падали душок.В той стороне, где гор верблюжьи спиныСвой караван тянули на восток,Он уловил ни с чем не схожий, длинный,Рокочущий настойчивый шумок.Он увидал, как выросли в туманеДва явно птичьих, два прямых крыла.Они росли, гремя в рассветной рани,И он присел и зашипел со зла.Ему ль, владыке неба, гор и моря,Грозе любой пернатой мелкоты,Ему ли крылья опускать, не споря,Перед пришельцем новым с высоты?И он пошел стрелой навстречу гостю.И ветер выл, струясь вокруг него.Он вровень стал. И, клокоча от злости,Взглянул в упор. И он узнал того,Кто шел внизу, скрипя арбой воловьей,Чьи гнезда пахли поутру дымком,Кто полз внизу, чьей душной мертвой кровьюОн тешил клюв. И он свернулся в комИ камнем ринулся, ловча ударить первымЧервя крылатого, но воздух бил, гремя,Сдувал назад, и рвал, и дыбил перья.И он отпрянул на спину плашмя.Но боль в крыло ударила. И сразуОно повисло тяжестью кривой.Он шел к земле, корявый, несуразный,Роняя перья, книзу головой.И он, шипя, упал на щебень лысый.Он отступал, сдаваясь в первый раз.Гость уходил. А в море из-за мысаВставал огромный круглый красный глаз.
1933
Язык
Говорить человеческим языком!Это значит веками на брюхе, ползкомПродираться, мыча, как мычат скоты,Сквозь тюремные заросли немоты,Чуять солнца нагревы на отмелях плеч,Видеть мир молодой, звероногий, рычащий,Слушать птичью прищелкивающую речьИ уже презирать ее дикий, неумный образчик,И, с трудом подымая, впервой, кувыркомВыносить, открывать, разворачивать гром —Говорить человеческим языком!Это вырасти разом на сотню голов,Это стать укротителем твари мычащей.Это выйти к словам: «птицелов», «рыболов», «зверолов».Это взять, как хозяйство, и реки, и горы, и чащи.Это выйти к толпе, тишину водворив.Это врыться в подполье, где слово, как взрыв,Чтобы, мир перестраивая, как дом,Говорить человеческим языком!И, взывая к любимой сквозь тысячи мук,От заумных «ау!» вырастая в двусложное «слушай!»,Все, что на сердце ляжет, за звуком звук,Перегнать в речевую гортанную душу.И затягивать песню, печалью туманя глаза,И до самых низин обойти эту землю и вызнать,И запомнить, как реки поют, как яреет гроза,Как ревут города, — и сложить этов повесть о жизни.И войти в эту повесть, где каждый параграф весом,И не сдаться ни смерти, ни злобе поденной,И печатной страницей открыться потом,И в руках у потомков, еще не рожденных,Говорить человеческим языком!
1933
Рождение портрета
Анатолию Яр — Кравченко
В последний раз он осмотрел подрамник,Он постучал рукой, как браковщик,В натянутое чуть ли не до треска,Певучее, как бубен, полотно.И он вошел, как в облако, где вещиВ туманной влаге тонут без лица.Он двинулся на них — и уголь свистомБерезовым запел на полотне.Он уголь тряс, и щупал очертанья,И щурил глаз, и подымал из тьмыУглов, и ромбов, и кругов обломки,И выносил, и в новый сноп вязал.Он выжал краски плотными холмами,Они сияли косной красотой:Деревья, небо, камни, люди, лица, —Характеры сырьем лежали в них.И сразу мир заговорил, защелкал,Заполыхал загадкой глаз, и губ,И лба, и рук того, кто истуканом,Захлопнув жизнь, маячил перед ним.Расставив ноги, нюхом следопытаОзера глаз, холмы бровей и лба,Пустыни щек он обошел, облазилИ за мазком вытягивал мазок.Еще, еще, пошли, перекликаясь,Цветной ордой и вдоль и поперек,Теряя тон, и злясь, и добываяЧужую жизнь из-под семи замков.Там где-то детство хлопало в ладоши,За материнский пряталось подол,Играло в рюхи, в отрочество лезло,Вытягивалось, юностью горя.Там выли страсти голосами бури,Души и дел бежала кривизна,Там наливались мудрости железомТупого лба упрямые бугры.Он день за днем тянул все новый поиск,И вдруг во сне вскрывал неправотуИных частей, бежал — и мастихиномСдирал уже подсохший кривотолк.И день за днем располагался хаос,Густел, и цвел, и открывал лицо,Летала кисть — и, наконец, последнийПробег легчайший. И отпрянул он.И перед ним, на все открытый створки,Гремел квадрат. И это жизнь была.И это все. Осталось только — подпись,Палитры грязь, да тяжесть рук, да грусть.