Этой ночью все деревья спешат раздеться,Догадываясь что лета больше не будет.В перевернутой банке свечным огарком лучится детство,Да брусника манит укусом под левой грудью.Вечор, ты помнишь, нам Афродита пелаПро обретение новой – ледовой – плоти,А нынче снова грохочет белая пена,И птицы, прощаясь, пляшут в водовороте.Не сомневаясь, что лета больше не будет,Не бойся и выпей осень из белой фляги —Это только кровь моросит из раны под грудьюИ падает спелой брусникой на белый ягель.Это птицы, крича, на юг улетают – знают,Рыбы знают и лезут в омут,Облетевшие листья в предутренний лед вмерзают,К полудню он снова тает, и листья тонут.Нам не надо рожать детей, а если придется,Посади их в лодку: они научатся плавать;Белый свет повернется, вряд ли кто-то вернется,Но по ним уже некому будет плакать.Им в каждом камне вырыт шум водопада,Им ягель на плечи ляжет белой периной,Не оглядывайся: нам уже ничего не надо.Мы входим в новый ледниковый период.1997
«Когда на море падет лимонно-желтый закат…»
…Смерть! Где твое жало?
Иоанн Златоуст
Когда на море падет лимонно-желтый закат, Горбуша в реку пойдет искать Гефсиманский сад, О камни брюхо кровить, выметывая икру, Одну только ночь любить и умереть к утру. Кровавый покров берез упал на твои холмы. Мы верим, что всё всерьез, выныривая из тьмы, Где рыбой кипит река, как десять жизней назад, И падает в облака, серебря глаза. Над нами кружится кит, в короне звездной дрожа, Но из этой реки в него не метнуть ножа; Я тоже стану китом, если останусь жив, Вспенивая хвостом не воду, а рыбий жир. Твоих плавников лучи уже не вморозить в лед (На тундре ржанка кричит – никому не врет), Уже не отнять руки, уже не отбросить пут Той последней реки, где мертвые воду пьют. Мы снова ворвемся в мир, где Бог на древе пропят, Где плоть пробита до дыр, а душу кровью кропят, Где красная (в хрустале) икра мерцает лучом, Не различая во мгле, кто кому обречен.1998
«У кошки серые глаза. Лови ее, лови…»
У кошки серые глаза. Лови ее, лови! —Пока над городом гроза признается в любви,Меня прожектор опалит пятиконечным льдом,И голый, словно эвкалипт, я влезу в кошкин дом.Она одна, всегда одна, и свет в ее окне,Но свет, летящий из окна, теряется на дне,Где ни кровинки на лице, лишь волосы плывут, —И вязнет якорная цепь в придонную траву.С тех пор прошел немалый срок, мой хвост давно облез,Мы все в плену кошмарных снов, и времени в обрез.Мы кормим бабочек зарей из кожаной горсти,Она становится золой, и Солнце не спасти.1987–1999
Закон джунглей
Есть тайный сад камней среди монгольских орд, Где каждый сотворил себе кумира. Там птицы прячутся в тени медвежьих морд, И к Маугли с небес спускается Багира. Там одуванчики затлеют на лету, Синица прорастет, и жимолость воспрянет, И тени наших рук, пройдя сквозь пустоту, Соединятся и в песок поманят. Звезда без имени ворвется в зеркала, Зажжет сухой бурьян у твоего порога, Но ей не пройден путь, которым ты прошла, Твоя кровавая и хрупкая дорога. Над ней – молчание невидимых зверей, Над ней – возносят крест в просвет сосновой кроны, Над ней – не отступись, когда медведь-еврей От нас потребует одной и той же крови. Мы созидаем мир из песни и песка, Змеиным ядом наводняя жилы, Пока синица не отвянет от виска, Пока мы падаем, а значит – живы. Пока душа твоя в янтарь облачена И в зеркалах не может отразиться, На шее Маугли – булатная весна: Всем одуванчикам грозится.1997–1999