И вот уже сургуч я выбрал черный, чтоб запечатать нежный клад,еще не веря, в скорби непокорной, что я отдам его назад.Ты слабая, надменная, слепая, былого не сорвешь с себя!О Господи, зачем же ложь такая?Как страстно задыхалась ты, рыдая, зачем рыдала — не любя?Да, ты грустишь, томишься, но меж нами — преграда прихоти твоей.Ну что ж, прощай! Ты будешь со слезами считать часы пустых ночей.Уйди, уйди! В холодный сон гордыни твоя душа погружена…Моя же не стареет и не стынет,и кроме горя, узнанного ныне, немало мук вместит она.Уйди, уйди! Не все от полновластной природы получила ты,увы, дитя, ты хочешь быть прекрасной — что красота без доброты?Пускай судьба тебя уносит мимо, моей души ты не взяла…Развей золу любви неповторимой…Как я любил, и как непостижимо, что ты любила и ушла!Но вдруг в ночи как будто тень мелькнула, затрепетала по стене,по занавеске медленно скользнула и села на постель ко мне.О, кто ты, образ бледный и печальный, одетый в черное двойник?Чего ты ищешь здесь, паломник дальний?Иль это сон, иль в глубине зеркальной я отражением возник?О, кто ты, спутник юности обманной, упорный, призрачный ходок?Зачем тебя я вижу постоянно средь мрака, где мой путь пролег?О, соглядатай скорби и заботы! За что ты, горестная тень,осуждена считать все поворотымоей стези? О, кто ты, брат мой, кто ты, являющийся в черный день?
ВИДЕНИЕ
(отвечает)
Друг, мы — дети единого лона.Я не ангел, к тебе благосклонный,я не злая судьбина людей.Я иду за любимыми следом,но, увы, мне их выбор неведом,мне чужда суета их путей.Я не Бог и не демон крылатый;но ты дал мне название брата,и название это верней.Где ты будешь, там буду я рядомдо последнего дня — когда сядуя на камень могилы твоей.Небо сердце твое мне вручило.Я хочу, чтоб ко мне приходилабез боязни кручина твоя.Я с тобой не расстанусь. Но помни,прикоснуться к тебе не дано мне:о мой друг, одиночество я.
<7 октября 1928>
ШАРЛЬ БОДЛЕР
АЛЬБАТРОС
Бывало, по зыбям скользящие матросысредь плаванья берут, чтоб стало веселей,великолепных птиц, ленивых альбатросов,сопровождающих стремленье кораблей.Как только он людьми на палубу поставлен,лазури властелин, неловок и уныл,старается ступать, и тащатся бесславногромады белые отяжелевших крыл.Воздушный странник тот, — какой он неуклюжий!Та птица пышная, — о, как смешит она!Эй, трубкою тупой мазни его по клюву,шагнув, передразни калеку-летуна…Поэт похож на них, — царей небес волнистых:им стрелы не страшны и буря им мила.В изгнанье, — на земле, — средь хохота и свистамешают им ходить огромные крыла.
<3 сентября 1924>
АРТЮР РЕМБО
ПЬЯНЫЙ КОРАБЛЬ
В стране бесстрастных рек спускаясь по теченью,хватился я моих усердных бурлаков:индейцы ярые избрали их мишенью,нагими их сковав у радужных столбов.Есть много кораблей, фламандский хлеб везущихи хлопок английский, — но к ним я охладел.Когда прикончили тех пленников орущих,открыли реки мне свободнейший удел.И я, — который был, зимой недавней, глушемладенческих мозгов, — бежал на зов морской,и полуостровам, оторванным от суши,не знать таких боев и удали такой.Был штормом освящен мой водный первопуток.Средь волн, без устали влачащих жертв своих,протанцевал и я, как пробка, десять суток,не помня глупых глаз огней береговых.Вкусней, чем мальчику плоть яблока сырая,вошла в еловый трюм зеленая вода,меня от пятен вин и рвоты очищаяи унося мой руль и якорь навсегда.И вольно с этих пор купался я в поэмекишащих звездами лучисто-млечных вод,где, очарованный и безучастный, времяот времени ко дну утопленник идет,где, в пламенные дни, лазурь сквозную влагиокрашивая вдруг, кружатся в забытьи, —просторней ваших лир, разымчивее браги, —туманы рыжие и горькие любви.Я знаю небеса в сполохах, и глубины,и водоверть, и смерч, покой по вечерам,рассвет восторженный, как вылет голубиный,и видел я подчас, что мнится морякам;я видел низких зорь пятнистые пожары,в лиловых сгустках туч мистический провал,как привидения из драмы очень старой,волнуясь чередой, за валом веял вал,я видел снежный свет ночей зеленооких,лобзанья долгие медлительных морей,и ваш круговорот, неслыханные соки,и твой цветной огонь, о фосфор-чародей!По целым месяцам внимал я истериискотоподобных волн при взятии скалы,не думая о том, что светлые Мариимогли бы обуздать бодливые валы.Уж я ль не приставал к немыслимой Флориде, —где смешаны цветы с глазами, с пестротойпантер и тел людских и с радугами, в виденатянутых вожжей над зеленью морской!Брожения болот я видел, — словно мрежи,где в тине целиком гниет левиафан,штиль и крушенье волн, когда всю даль прорежети опрокинется над бездной ураган.Серебряные льды, и перламутр, и пламя,коричневую мель у берегов гнилых,где змеи тяжкие, едомые клопами,с деревьев падают смолистых и кривых.Я б детям показал огнистые созданьяморские, — золотых, певучих этих рыб.Прелестной пеною цвели мои блужданья,мне ветер придавал волшебных крыл изгиб.