Чтение онлайн

Она утерла лицо и подняла взор, уже не блуждая глазами.
– Не то, Вренек. Это не любовь. Ты слишком молод. Не понимаешь.

– Неправда. Мне уже одиннадцать. Я сделал копье, я хочу выследить их и убить. Телру, и Фараб, и Прилла. Хочу тыкать их копьем, пока не умрут. А ты будешь смотреть, как я их уделаю.

– Вренек...

– Идем со мной. Осмотрим монастырь.

– Я слишком пьяная, чтобы идти.

– Оттого что ешь дрянь.

– Она убивает боль.

– Так что ты можешь идти без боли.
– Он протянул руку и помог ей встать.
– Я готов заботиться о тебе. Отныне.

– Твоя мать...

– А после монастыря мы уйдем. Говорю тебе. Мы пойдем охотиться на тех, что навредили тебе.

– Тебе их никогда не отыскать.

– Отыщу.

– Они тебя убьют.

– Уже пробовали. Не сработало.

Она позволила ему поддержать себя, он ощутил тяжесть и тупую боль в месте, где шрам от меча. Они чуть не упали, но вышли из переулка.

Когда они были на улице, один из мужчин у дверей таверны крикнул: - Напрасно время тратишь, сынок. Всё, чего получишь - лужу крови.

Остальные загоготали.

Вренек взвился: - Вы, взрослые, от вас один стыд!

Все замолчали. Вренек с Джиньей медленно шагали по главной улице. Она тяжело опиралась на мальчишку, но он стал большим и сильным, и там, где солдат ударил его, болело чуть-чуть, не как в первое время, когда он подумал, что что-то лопнуло.

Все сломаны изнутри. Некоторые чуть сильнее, и когда внутри болит, можно лишь делать вид, что все хорошо. Снаружи. Тяжелая работа, но ведь жить значит работать. У него были годы практики.

– Ты вспотел, - сказала Джинья, когда они вышли в предместье и поглядели на вершину холма, где притулились горелые руины монастыря, криво улыбаясь им выбитыми зубами стен и маня воротами без створок.

– Жарко.

– Нет, сейчас холодно.

– Я тяжко тружусь, Джинья. Я привык, и это хорошо. Знаешь, почему?

– Почему?

Он обдумал, как же выразить свои чувства, и кивнул.
– Напоминает, что я жив.

– Прости, Вренек, - сказала она.
– За ожоги, ведь ты тащил меня по горящим комнатам. Нужно было сказать прежде. Но я так злилась на тебя!

– На меня? Я ведь спас тебе жизнь!

– За это и злилась, Вренек.

– Ничего особенного не было, - сказал он не сразу.
– В тех комнатах. И мебели почти не было. Так что места, где живут богатые... они просто комнаты.

Они еле брели, взбираясь на холм. Услышав его слова, Джинья фыркнула: - Богатые сказали бы иначе.

– Я видел те комнаты. Пусть говорят что угодно. Я видел.

– Ты дружил с Орфанталем.

Вренек покачал головой.
– Я был плохим другом. Теперь он меня ненавидит. Но все равно. Взрослые из благородных меня больше не пугают. Орфанталь был не такой, но мне жаль, что он меня ненавидит.

– Благородные, - пробормотала она, и он ощутил сладкое дыхание.
– Кажется, я одного себе нашла.

Он не понял. Впрочем, она же была немного пьяна.

Они выбились из сил и не разговаривали, холм оказался крутым, дорога скользкой под тонким покрывалом снега. Монахи явно все умерли, иначе они бы всё расчистили. Ничего живого вокруг, даже вороны давно разлетелись.

Наконец они дошли до вершины и Джинья отступила, чтобы стоять сама, хотя и протянула руку.

Вдруг оробев от ее жеста, от ощущения тоненьких пальцев и впалой ладони, столь легко утонувшей в его слишком большой лапе, Вренек молчал. Однако ощущал себя совсем взрослым.

– Мне уже не так холодно, - сказала она.
– Я не пьяна, и боль возвращается.

Он кивнул. Да, боль вернулась, и не только там, куда ранил его солдат. В других местах тоже, повсюду. Уколы. Колет везде, везде. Уже не в силах терпеть неподвижность, он шагнул и она пошла за ним. Вместе они брели под укрытие разваленных ворот.

– Они имели обычай носить пищу в городок и раздавать бедным, - сказала Джинья.
– Только раз или два в году. В те годы, когда пищи не было, все злились. Виной были всего лишь плохие урожаи, когда им хватало только для себя. Но все их ненавидели.

Они прошли под арку и оказались на замусоренном дворе, замерев при виде покрытых снежком трупов.

Джинья потянула руку, вырываясь.

А он вдруг оказался подавлен болью. Кровь пошла из раны от меча, и вся борьба оказалась проиграна - его охватила темнота, он падал... хотя за миг до бесчувствия услышал крик Джиньи и ощутил, как удаляется ее ладонь.

Когда он открыл глаза, то лежал на спине, и снег там успел растаять. Джинья стояла на коленях рядом, она стащила одеяло и укрыла его. Он видел слезы на щеках.
– Что такое?

– Ты упал в обморок. Была кровь. Я думала... думала, ты умер!

– Нет, - отозвался он.
– Не умер. Просто рана вспомнила меч.

– Не нужно было мне помогать.

– Я не мог не помочь, - сказал он, отгоняя внутреннюю слабость, и сел.

Она утирала щеки.
– Думала, я остаюсь одна. Снова. Вренек, я не смогу с тобой. Все потеряла, ничего нет, и пусть так и будет.

Он смотрел, как она встает, смотрел, как он отрясает корку снега с голых тощих коленей, видел трещины и шрамы на красной коже.
– Не заставляй меня надеяться, - сказала она.
– Это нечестно.

– Ты меня бросаешь?

– Я сказала! Я не могу с тобой!

– Не умирай в том переулке, Джинья.

– Хватит слез. Не умру. Я живучая. Им нас не убить. У меня запасена еда. Не все взрослые плохи, Вренек. Не думай так, или станешь совсем одиноким.
– Она огляделась.
– Здесь можно найти плащи и настоящие одеяла - даже конские попоны. Не все склады сгорели. Я поищу и что-нибудь найду. До смерти не замерзну.

– Обещаешь?

– Обещаю, Вренек. Ну, когда пойдешь назад, огибай селение. Не ходи по главной улице. Кое-кто на тебя зол за твои слова. Путь долгий, но ты иди по полям. Скажи, что так сделаешь. Скажи!

Он утер глаза и нос.
– Я пойду по полям.

– И матери ничего не рассказывай.

– Не буду. Но я там надолго не останусь.

– Останься с ней, Вренек. Уйдя, ты разобьешь ей сердце.

– Сделаю как лучше.

– Хорошо. Очень хорошо.
– Она кивнула в сторону ворот.
– Иди же.

Грусть язвила его сильнее, чем все прежние раны; но он стоял прямо. Холод забирался под мокрую рубашку, полз по спине.
– Прощай, Джинья.

– Прощай, Вренек.

Тут, вспомнив огорчение при виде уходящего Орфанталя, он бросился к ней и крепко обнял, и резкая боль в ране и прочих местах показалась очень уместной.