Чтение онлайн

После первой кружки, всасываясь в тщедушное розовое тельце креветки, Павлик, будто между прочим, сообщил:

– А я с Фейном встречался.

В этот момент за столиком в углу вспыхнул один из тех скоротечных конфликтов, которые, собственно, и принесли заведению дурную славу. Некто, перегнувшись через стол, оглоушил своего сотрапезника кружкой по темени, да так ладно, что в руке у агрессора осталась одна ручка. Павлик обернулся на шум, а я тем временем успел подумать о том, как мне следует реагировать на его сообщение. С одной стороны, я соскучился по Фейну, с другой, мне хотелось, чтобы первые шаги к примирению сделал он сам. Мысль о том, что этот дурак променял меня на одно из своих чудовищ, вызывала дрожь негодования.

Павлик же, удостоверившись, что конфликт в углу носит чисто локальный характер, продолжил:

– Он теперь стихи пишет. Пишет и в ящик складывает. Говорит, нашему поколению не дано его оценить. На будущее работает.

При упоминании о стихах очкарик напротив встрепенулся:

– Ребята, вы Вознесенского любите?

– Любим, — сказал Павлик, вытаскивая изо рта длинный креветочный ус. Павлик всех любил. И Вознесенского, и Фейна, и меня.

– А я не люблю!

– Правда? — спросил я. — А это? — И прочитал ему "Немых обсчитали...": "А третий, с беконом, подобием мата..."

– Вот это поэт! — вскричал экзальтированный очкарик, обнаруживая завидную мировоззренческую гибкость. — А вы тоже послушайте, я тут написал, когда наш отдел на картошку послали. "Что такое трактор? Трактор - это фактор! Фактор продвижения вперед!"

Дальше шло что-то уж совсем неудобоваримое. Выслушав этот вздор до конца, я спросил у Павлика:

– Как ты считаешь, Павел, трактор - это действительно фактор?

– Угу. — сказал Павлик. — А еще больший фактор - танк.

К Фейну в этот вечер мы уже не возвращались.

...После третьего курса я женился, а спустя непродолжительный, физиологически обусловленный срок у меня родилась дочь. Не успели мы с женой вынырнуть из омута пеленок, диатезов и диспепсий, как на меня нахлынул пенистый вал диплома. Корявая проза жизни свела наше общение с Павликом к минимуму. У него, как он выражался, все было "тип-топ": старый Фейн взял его в свою секретную лабораторию. Экстерьер Павлика и в самом деле не давал повода усомниться в этом "тип-топ", а доминировали в экстерьере здоровый румянец и джинсы "ливайз". Время от времени он будоражил мою память информацией о Фейне, но, странное дело, ни разу даже не заикнулся о том, что, мол, пришла пора положить конец нашей нелепой конфронтации. Я же неоднократно давал сам себе торжественные обещания снять трубку и набрать номер, до сих пор не выветрившийся из моей головы: завтра же... нет, в понедельник... Если не захворает дочка, если не поссорюсь с женой... Если не будет дождя.

Павликовы сообщения были коротки и драматичны, как военные сводки.

– Фейн бросил институт.

– Да ты что?

– Бросил. Он теперь маслом пишет.

– Что пишет?

– Как что? Картины. Больше натюрморты. Я к нему захожу, а вся комната в мольбертах. Холст, а в центре - такая загогулина, вроде живчика. Спрашиваю, а это что? Он говорит, это мазок Фейна. Новое в живописи.

– "Луна и грош", — сказал я.

– Что?

– Сомерсет Моэм.

– Ага.

Однажды ночью нас разбудил звонок. Чертыхаясь, я бросился к телефону, наступив в темноте на резинового Буратино своей дочки и чуть было не свернув шею.

– Это я, — раздался в трубке голос Павлика. — Знаешь, откуда я говорю?

– Ничего не понимаю. Ты что, пьян, скотина?

– Я из Шереметьева звоню, понял? Из Ше-ре-метьева.

– И на кой черт ты мне звонишь в четвертом часу из Шереметьева, гадюка?

– Я только что Фейна проводил. Он улетел, Фейн!

– Куда улетел?

– В Рим!

– В Рим? Какой идиот его в Рим пустил? Им мало разрушенного Колизея?

– Так он же женился!

– А Рим при чем?

– На итальянке женился. На внучке основателя ихней компартии.

– Фейн?! На внучке? Чьей внучке? Грамши, что ли?

– Может, и Грамши. Что-то в этом роде. Черт, забыл.

– Она что, страшная?

– Да нет, ничего. Итальянка.

Этот разговор я переваривал долго.

А месяца через три Павлик заявился ко мне с большим баулом и предложил купить джинсы и куртку из какого-то новомодного кожзаменителя.

– Откуда шмотки? — спросил я.

– Да Фейн прислал из Италии! Продать просил.

– У него, что, с рублями напряженка?

– А шут его знает! Просил, и все.

Жене куртка понравилась, и мы ее купили, отсчитав Павлику двести, что ли, рублей.

Вскоре нагрянул переезд на новую квартиру, ставший возможным благодаря размену большой родительской. Катаклизм ремонта, охота за мебелью и другие форс-мажорные обстоятельства повлекли за собой довольно-таки длительный антракт в моих сношениях с Павликом. Я работал, у меня появились новые знакомые, и на дефицит общения я пожаловаться не мог, как не мог похвастаться и излишком свободного времени. Раза два-три я Павлику звонил, но его номер не отвечал. Я не слишком удивлялся, зная, что Павликовы родители, выйдя на пенсию, большую часть года живут в своем шестисоточном садово-огородном поместье.

Холодным и ветреным августовским днем меня занесло на Комсомольский проспект, и я решил наведаться в магазин "Океан" (теперь, кстати, он зовется "Обью" - все мельчает) проверить, нет ли случайно креветок.

У входа мыкался мужик с детской коляской: ясное дело, жена за треской стоит. Он обернулся ко мне вполоборота, и я застыл на полном скаку: Господи! Старик Фейн! Негодник отпустил бороду, сделавшую его сходство с последним представителем династии Романовых вовсе уж патологическим...

– Фейн! — заорал я во весь голос, взметнув в воздух стайку голубей, клевавших какую-то дрянь неподалеку. — Дружище Фейн!

Он увидел меня и приветливо ухмыльнулся:

– А... привет! Привет, старый.

Мы пожали друг другу руки, а я, не удовлетворившись этим, еще и похлопал Фейна по плечу.

– Ну, как ты? Постой! Ты что, вернулся? — спросил я возбужденным от радости голосом.

– Вернулся? Откуда?

– Как это откуда? Из Рима, разумеется.

– Из Рима? Из какого, к черту, Рима?

– Ну как же! Ты же ведь женился на итальянке? На внучке Грамши или кого там еще?

– Что ты чепуху порешь? Грамши? Что за Грамши?

– Антонио! Тебя же Павлик из Шереметьева провожал...

– Павлик?

– Ну да. Кстати, как он? Ты его видел?

– Значит, так, — сказал Фейн. — Во-первых: ни на какой итальянке я не женился и вообще на запад дальше Наро-Фоминска не выезжал.

– Но Павлик...

– А Павлик сейчас нехорош. Это во-вторых.

– То есть? Как это - нехорош?