Чтение онлайн

Солнце резко клонится вниз. Возвращение в лагерь, измельчавшие от усталости шаги, осталось исследовать только с десяток метров, дел на день. Надо, чтобы там нашлась пещера. Как вспоминаю свое наивное желание не сразу ее найти! Так бы и дал себе оплеуху.

Перспектива провала нагнетает напряжение, и Юрий потешается вовсю. То замечание, то намек, — всем достается на орехи. Над Умберто вечно подтрунивают из-за роста, Джио высмеивают за загадочные максимы, Петер тоже не огражден от нападок — Юрий постоянно спрашивает его, почему тот все живет бобылем. Не могу сказать, страшно мне или смешно смотреть, как Петер издевается над собой голосом своей куклы.

Сегодня вечером Юрий с серьезным видом теребит усы, глядя на меня поверх костра.

— Дорогой Станислас, пора все же подумать о будущем! Хочу обсудить с вами новый проект. Я узнал из надежного источника, от шестилетнего племянника моего сводного двоюродного брата Бориса, что на Северном полюсе живет Дед Мороз. Вы не согласитесь отправиться вместе со мной на поиски: вы же специалист по такого рода экспедициям?

Если 6 остальные засмеялись, я бы присоединился. Но Умберто смущенно прячет глаза. Моя тарелка рассекает воздух. Летит во все стороны чечевица, и летит заяц, убитый накануне Джио, каждый получает свою порцию, включая Юрия: идите вы все к черту.

Я ухожу в ночь. За мной — мертвая тишина. Я вернусь, только когда все улягутся спать, потому что мне стыдно. Потому что ярость — это не я. Это древнее проклятие, уродство старика, что течет в моих венах и отравляет меня.

Какие у нас шансы найти пещеру после трех недель поисков, именно в последнем квадрате? Как мне сердиться на друзей за то, что они сомневаются. Даже у Христа был святой Фома. Ага, конечно, старина Стан возомнил себя мессией. Ну назовите мне великое открытие, в которое все верили с самого начала. Телефон, авиация, может быть? Назовите-ка мне великого человека, оцененного при жизни. Джордано Бруно? Сожжен заживо. Моцарт? Сброшен ночью в общую могилу. И все-таки Земля вертится. И все-таки — «Реквием». Пусть Юрий высмеивает меня, пусть унижает. Пусть заставят меня отречься, четвертуют на лобном месте, пусть меня распнут. Пусть насмешничают, пусть хоронят без мессы и мотетов, пусть выблюют мое имя в прах.

И все-таки.

15 августа. Гроза, которой мы так опасались, наконец разразилась. Из-за нее мы потеряли целый день работы: в такую погоду нечего и думать о том, чтоб высунуться из палатки. Я почти благодарен стихии, которая подарила мне еще сутки надежды Благодаря грозе мы впервые увидели нашего проводника в гневе. После того как Джио под проливным дождем обошел лагерь, он приказал нам выбросить все оставшиеся металлические предметы. Петер сначала отказался расстаться с какими-то жалкими монетками, которые еще оставались у него в карманах. Мне показалось, Джио его сейчас ударит, и думаю, юный немец тоже так решил, потому что живо швырнул горсть лир прямо в дождь. Этот медный перезвон спас ему жизнь. В то же мгновение в воздухе резко запахло озоном и волосы у нас на руках встали дыбом. Ударил гром. Электрический палец выбил монеты влет, и небо разразилось исполинским хохотом, радуясь своей меткости. Петер упал без чувств. Никогда в жизни не доводилось мне видеть такой грозы. Иногда они случались и в нашей деревне, но прежде так бушевали на спуске с Пиреней, что доходили до нас, уже подрастеряв основной запал. Шумели много, но, в общем-то, и всё, а люди делали вид, что боятся. А тут... Тут мы в котле, где закипают бури. Сегодня я узнал, что грозы имеют вкус — вкус металла и камня, который дерет глотку.

Дождь льет, не переставая, до поздней ночи. Молнии угольками вспыхивают на вершинах и очерчивают их контуры, по-новому прорисовывают пейзаж электрическими дугами под небом цвета синего кровоподтека. Я думаю о парнишке, который заблудился здесь лет восемьдесят назад и укрывался от такой же грозы. Я представляю, как он увидел гигантское ископаемое животное, чей хвост был длиннее, чем его родная улица, а с такой шеей, как у зверя, можно было ощипывать облака. Мальчик едва дышит, никогда в жизни ему не было так страшно. И тогда он нарекает это создание драконом, потому что лучше дракон, чем ничего. Теперь они могут говорить друг с другом, обмениваться историями. Когда-то же дождь перестанет.

Этот мальчик еще не знает, что однажды покинет свою деревню, родных, друзей и навеки закроет глаза под вонь нечистот в городе таком жестком, что человек не оставляет на нем отпечатков. Он еще ни о чем не догадывается, и тем лучше.

Рассвет тихонько щекочет меня из-под полога отяжелевшей от влаги палатки. Что случилось? Я чувствую в себе что-то новое, чего еще недавно не было. Спокойную уверенность, какое-то покалывание в пальцах. Я ощущаю теперь — с какой-то слишком внятной, чтобы быть только человеческой, интуицией, что мы близки к цели. Я всегда говорил, что не сомневаюсь в победе, но теперь скажу, как на исповеди: сомневался. Просто стыдно было признаться.

Воздух прозрачен, как вода. В конце плато восходящее солнце заливает ледник красной краской, и он сверкает, как гоночная машина под синим небом Франции. Мой иссякший было ручеек появился снова. Теперь это настоящий маленький ручей, подросток. Даже голос у него стал ниже, погрубел, хотя и срывается на звонкое треньканье, как только он спотыкается о камень. Я на секунду подставляю лицо его веселой суете и, даже не вытершись, бегу будить друзей.

В следующий раз, когда рассвет тронет меня за плечо, я не открою глаза. Это ловушка. Рассвет обманывает тех, кого будит, — дельца, любовника, студента, арестанта-смертника и да, палеонтолога тоже. Он озаряет нас, чтобы потом сильнее разочаровать. Сумерки старше и мудрее, и они преподали мне урок: наивно верить рассвету.

Десять часов. Именно столько времени понадобилось сегодня, чтобы завершить поиски. Нет грота в этой складке. И дракона тоже нет, как нет и золотого котла на конце радуги и тепла в сердце отцов. Только мертвые ноги, еле переставляющие ступни. Джио опередил нас, чтобы зажечь огонь, уже почти ночь.

Едва мы спускаемся с ледника, как Петер оказывается рядом, подстраивается под мой шаг. Если решил извиниться за недавнюю сцену — не стоит и труда. Когда он вытаскивает свою куклу, его иногда заносит, он заигрывается, снова впадает в детство. Не мне критиковать Петера, я вообще чуть не утонул в своем детстве. Я выбрался из него едва живой, натужно глотая воздух, чтобы отползти во взрослое существование.

— Насчет Юрия...

— Все забыто, Петер.

— Я познакомился с ним в семинарии.

Петер и не собирался просить прощения.

— Вам бы он понравился. Юрий всегда говорил: судьба человека — уходить. Те, что не уходят, никогда не найдут сокровище. И сам он, кстати, в конце концов поступил так же. Сумасшедший был человек... Сумасшедший — и мой друг.

Я делаю глубокий вдох, впускаю ночь в легкие, а потом медленно выпускаю, возвращаю ее... обратно в ночь.

— Зачем вы мне это говорите?

— Es ist nur eine Geschichte. Это просто история. Все спокойно.

— Отчего вы покинули семинарию?

— Хотел перемен.

— Петер. Насчет того, что произошло... Я отреагировал чересчур резко.

— Ich verstehe. Юрий может иногда выводить из себя. Он и в жизни был таким.

Петер исчезает, поглощенный тьмой. Позади меня скрипят по сланцу шаги моих спутников. Далеко впереди рождается искра, мигает, колеблется, разрастается в пламя, встречает другой огонек, они пляшут, сливаются, образуют большую желтую семью, дружную и шумную. Джио зажег костер.

Уйти. Словно все так просто. Я мог бы сказать этому Юрию, что некоторые уходят и не находят сокровище. Не всякому суждено стать кузеном из Капсшунго. Не всем дано прославиться в Голливуде. Не всякий найдет дракона.

Сиюминутное огорчение — это одно. Но моя грусть идет издалека. Она — от того мальчика, что однажды решил стать палеонтологом. Не из любви к приключениям. Не ради известности или славы — впрочем, они бы меня тоже вполне устроили. И уж совсем не ради признания коллег или обогащения, вот это — нет! Нет, в палеонтологи идут, если любят сказки. Чтобы рассказывать их себе и другим.