Чтение онлайн

Целыми поколениями жили люди с мыслью, что не их эта земля и основательно устраиваться на ней нет никакого смысла. Практически все были из переселенцев, предки которых по чье- то воле отправились на освоение забайкальских земель. С молоком матери, каждый ребёнок впитал в себя тягу к возвращению на западные земли. Вечные временщики.

Ежась от ветра, я шла с занятий математического кружка, который, к слову сказать, был абсолютно мне не интересен. Как, впрочем, и многие другие кружки, секции, которые я посещала только ради того, чтобы не находиться дома и не видеть и не слышать пьяного отца. Вобрав голову в плечи, засунув руки глубоко в карманы пальто, глядя под ноги, я медленно приближалась к дому. Погода совершенно не благоволила прогулкам. За всю дорогу домой мне не встретилось ни один прохожий. И вдруг: «Привет!». Я подняла глаза и почти потеряла рассудок. Передо мной стоял Андрей. Красивый, повзрослевший, то же слегка растерянный. Я не могла выдержать взгляда его пронзительно голубых глаз. Было желание развернуться и побежать от него прочь.

– Я был у тебя дома, родители сказали, что ты в школе. Я долго ждал тебя на вашей скамейке у дома. У меня поезд через полчаса. Я очень рад, что увидел тебя, жаль, что не удалось пообщаться. Это – тебе,– сказал мой друг и протянул мне пакет,– я напишу тебе сегодня письмо и обо всём расскажу. Он взялся обеими руками за мои руки, заглянул мне в глаза и побежал вниз по улице, в сторону вокзала. Я, обалдевшая от неожиданной встречи и подарка, помчалась домой. В пакете я обнаружила украшение на шею с кулоном, блокнот и плитку шоколада. Всё это казалось мне несметным сокровищем! Больше всего я радовалась пакету, полиэтиленовому пакету с изображением на нём танцующей пары с надписью «Disko» прямо над снимком. Сейчас трудно понять мою радость. Ещё более красиво оформленные пакеты продаются в каждом торговом заведении, ларьке, киоске. А тогда в 80е годы, такие пакеты были жутким дефицитом, стоили очень дорого, и купить их можно было только у спекулянтов на «чёрном» рынке. Счастливые обладатели таких сумок, чтобы продлить срок их службы, вставляли в них капроновые сетки с ручками. Все подарки я успела рассмотреть пока дошла до дома и, войдя в подъезд, поняла, что праздник у меня закончился. Из нашей квартиры раздавались пьяные вопли отца. На привычную мне картину, я посмотрела глазами Андрея, и впервые в жизни поняла, как мне стыдно за своего родителя.

Письмо от Андрея я получила через пару дней, он писал о том, как мечтает, чтобы мы когда-нибудь вместе съездили в Питер, в этот чудесный, неповторимый, удивительный город. Разумеется, ни в письмах, не при встречах, он никогда не напомнил мне про «знакомство» с моими мамой и отцом. По сути дела, именно после встречи и начавшейся дружбы с Андреем меня вдруг заинтересовало, как оказались мужем и женой мои папа и мама.

Отец с мамой знакомы с детства. Родились и выросли в одной деревне в многодетных семьях. Матери работали в колхозе с утра до ночи. Отцы воевали. Папа родился в сороковом году, а мама в первый год Великой Отечественной войны. Они были маленькими для того, чтобы что-то осознавать, но встать на ножки им было сложнее, чем всем остальным. Как говорит отец: « Росли, как в поле трава». Звали моих родителей Альбина и Геннадий. Отец Геннадия – Пантелеймон Михайлович был на фронте до 1943года, вернулся домой из госпиталя и в том же году умер от ран. Мать, Надежда Ниловна, была женщиной безграмотной, но очень работящей. Была из семьи раскулаченных. Все эти события не смогли не отразиться на её характере. Нрав имела крутой. Детей держала в строгости. Кроме Гены, третьего ребёнка, было ещё два сына и дочь. Дед мой был из казаков. Судя по оставшемуся на память фото, был очень красивым. Да и дети Надежды и Пантелеймона, все как на подбор, были статными и красивыми. С учёбой, как отец говорил «грамотой», отношения не складывались почти у всех. Но особенным разгильдяем был Гена. Его мать, оставшись одна, с детьми на руках, только и думала, как прокормить ораву. Учёбу контролировать было некому и некогда. Гена мог неделями жить на чабанских стоянках, не являться домой. Рано начал курить. Не одну частоколину обломала об него мать, чтобы заставить учиться и помогать по хозяйству. Характер у моего отца с раннего детства был упрямым, и чем чаще его наказывали, тем больше он выходил из повиновения. Он был птицей вольной. И никакой дом и хозяйство не могли победить в нём тягу к кочевой жизни, охоте и рыбалке. К возрасту отправки в армию, за плечами Гены было, с горем пополам, полученное пятилетнее образование.

Теперь – о маме в юную пору. Альбина выросла в семье, где к школе относились с большим почитанием. Мать, Елизавета, была одной из грамотных в селе, работала на заготовках, принимала и сдавала сельхозпродукты Отец, Иван, воевал на китайской границе, вернулся живым и здоровым. Был весельчак и балагур. Жили скромно, но дружно.

Как вы уже поняли, из предыдущего повествования, маму звали редким для тех лет именем Альбина. Среди вполне обычных имён сестер и братьев Анны, Александра, Ирины её имя звучало очень инородно. Альбина росла старательной, аккуратной. Светлокожая, ясноглазая, с вьющимися светлыми волосами, маленькая Альбина привлекала всеобщее внимание и была любимицей в семье. Все обожали её за рассудительность и смышлёность, несвойственную в её возрасте. В школьные годы, Альбина проявила завидное усердие в изучении учебных наук. В семейном архиве до сих пор хранятся её грамоты за прилежное поведение и отличную учёбу.

Была у неё и очень грустная история первой любви. Парня, ухаживающего за ней с юных лет, звали Валентин. Надо отметить, что имя его тоже было необычным для того времени и места. Жил он вдвоём с матерью в маленьком доме. Очень скромно и тихо. Мама работала секретарём в сельсовете. Гибель мужа на фронте Великой Отечественной войны сильно подорвала её здоровье. В четырнадцать лет Валентин остался сиротой. Родственники с Сахалина забрали его в свою семью. Года три длилась его трогательная переписка с Альбиной. В это самое время Геннадий, местный хулиган и забияка заприметил скромную симпатичную Альбину. Проходу не давал, колотил всех, кто появлялся рядом с ней в радиусе ста метров. Парнем то он был видным, его напор заставил дрогнуть сердце красавицы. В восемнадцать лет мама проводила его в армию и ждала три года. Служил Гена на Камчатке, но и в Армии сладу с ним не было. Не любил он, видите ли, подчиняться. После трёх лет службы, как сам признаётся, треть просидел на «губе», гауптвахте. Такое сокровище и досталось Альбине, не оставив шанса для выбора. Когда у меня началась история с Андреем, мама показала мне стопочку писем от Валентина, которую она хранила много лет в мешочке с нитками мулине, наборами игл, пяльцами для вышивания. Видимо, прятала от Геннадия. Обнаружить их здесь папа, конечно же не смог бы. Кого может заинтересовать мешочек для рукоделий? Теперь эта переписка храниться у меня. Рука не поднимается избавиться от того, что так берегла мама. Переписка с Сахалином прекратилась после женитьбы Альбины и Гены. После школы Аля закончила торговое училище и начала работать продавцом.

Сельмаг, в котором работала моя юная мама после окончания кооперативного училища, помню в мельчайших подробностях. Меня, конечно же, в ту пору не было даже в мыслях. Просто тот магазинчик долгое время служил жителям деревни. И я, в уже сознательном детстве, не раз бывала там. Магазином являлся небольшой деревянный дом с высоким крыльцом. Два довольно узких окна закрывались на ставни с тяжёлыми металлическими засовами. У входа в помещение стояла печь. Высокий деревянный прилавок отделял небольшое помещение для покупателей и место где работал торговый работник. За спиной продавца, снизу до верху, были устроены деревянные полки с разным товаром. Между полками был небольшой дверной проём в миниатюрную по размерам комнатушку, где продавец мог передохнуть, переодеться, помыть руки. В магазине стоял запах обёрточной бумаги, новой ткани и земляничного мыла.

Вернусь ко времени, когда мои родители решили уехать из деревни в посёлок. Оловянная, куда перебрались Геннадий с Альбиной была административным центром Оловяннинского

района. Проживало в посёлке около шести тысяч человек. Населённый пункт находился в котловине между сопок в излучине реки Онон. Мой родной посёлок живёт по сей день, но мало что сегодня напоминает о том, что было там раньше. Когда мои родители переехали туда, Онон был полноводной рекой, по которой ходили баржи и паромы. Название «Оловянная» связано с месторождением олова, обнаруженного здесь в конце девятнадцатого века. К моменту приезда моих родителей о том, что в этом районе, было добыто первое русское олово, напоминало только название. Зато для рыбалки было раздолье. В реке Онон водились щуки, таймень, карась, сом, сазан. Извилистый, быстрый, местами порожистый Онон всегда наводил на меня страх. И я, прожив до восемнадцати лет у реки, так и не научилась плавать. Через Оловянную проходила Забайкальская железная дорога. На территории посёлка ещё в пору моего отрочества было много предприятий: завод подъемно-транспортного оборудования, известковый завод, предприятия пищевой промышленности. Мои же родители были свидетелями времени, когда посёлок был растущим и развивающимся. 90-е годы прошлого столетия сильно отразились на жизни Оловянной: многие предприятия были закрыты.

По приезду в районный центр, молодожёны сняли угол у одинокой женщины. Геннадий устроился на завод Подъёмно- транспортного оборудования, слесарем. Руки его, надо признаться не особо были приспособлены к чему либо, кроме охоты и рыбалки. Роль пролетария его всегда тяготила. В нём всегда жил и рвался на свободу вольный казак. Но для любимой Аллочки, он готов был работать день и ночь, не покладая рук. К всеобщему удивлению, Гена первые годы был отличным семьянином. Он помогал маме во всех домашних делах: и погладит, и постирает и еду приготовит вкусную и сытную, и с детьми управится, лучше любой женщины.

Мой папа называл маму с юности Аллочка. И с 14 лет на руке его осталась на всю жизни наколка «Алла+ Гена» в виде кривого круга. Видимо рука «мастера» дрогнула в какой- то момент. С годами наколка расплылась и местами потерялась в складках жилистых морщинистых рук. Но слово «Алла…» с годами стало, хоть и не чётким в очертании, но очень ярким. Руки отца, какими грубыми их не пыталась сделать жизнь, были очень правильными, выразительными и красивыми. Сигарету он всегда держал двумя пальцами указательным и большим, и мизинцем стряхивал пепел.

Ложку каким- то особенным образом держал почти за самый край и быстро, но аккуратно подносил ко рту. Ловко орудовал ножом и вилкой, которую держал сверху. Как только приходилось иметь дело с ручкой для письма, руки становились неуклюжими, непослушными. И ручка или карандаш казались инородными предметами в этих красивых грубых руках. Но подшивая валенки на зиму, тонкая дратва и крючок делали движение тех же рук ювелирными, точными, аккуратными.

Подготовка к охотничьему сезону, превращалась в священнодействие, в котором с ясной отчётливостью вновь вспоминаются папины руки. Вот из распластанного на табурете старого валенка, ловким ударом по металлической штуковине, руки отца набивают плотно друг к другу кружочки. Потом одним хлопком о поверхность табурета, пыжи выпадают из отверстий, и в правой руке остаётся ажурное дырчатое полотно, которое часто использовался, как половичок перед входной дверью. Той же металлической штуковиной, папа вырубал пыжи из картона. Затем из коробок вынимались патроны разных цветов, выстраивались на столе в ровный ряд, как солдатики. Вдруг откуда- то бралось изящество в руках! Двумя пальцами придерживая маленькую мерную ёмкость, напоминающую кукольную кружечку для чаепития, папа наполнял её дробью. Дробь была мелкой и крупной, хранилась в холщёвых мешочках с оттисками номеров. Порох набирался из специальной жестяной баночки. После установки капсюлей в дне гильзы специальным приборчиком, руки отца выверенным движениями отмеривали мерной ёмкостью порох, всыпали его в гильзу. За тем вставлялись пыжи и уплотнялись пестиком. После этого, той же мерной кружечкой, отмерялась дробь и отправлялась точным движением в гильзу. Содержимоё гильзы покрывалось сверху картонным пыжом. А с помощью конуса, подкручивались кромки, чтобы содержимое полученного патрона, осталось в гильзе. Мне с детства было известно, что цвет патрона определял номер картечи (дроби), которая в него заложена. Когда, наконец, патроны были готовы, руки Геннадия Пантелеймоновича, расправляли и поглаживали свёрнутый кожаный патронташ- сумку для хранения патронов, с отдельными ячейками для каждого патрона, которую носят на поясе или на груди, чтобы удобно было быстро извлечь снаряды.

С большой тщательностью и удовольствием, в задуманном порядке цветные «солдатики» занимали свои места в ячейках. Потом папа одевал на себя довольно увесистое снаряжение и долго осматривал, перекладывал и поправлял патроны и закрывал клапан сумки на застёжку. Застёжка была в виде металлического кружочка на короткой ножке, на который натягивался клапан с отверстием. Закончив снаряжение, патронташ занимал своё место на крючке за дверью. Вдруг уставшие от «ювелирной работы» папины руки укладывали спешно всё оставшееся в чемодан, огромный, обитый рыжим дермантином, углы которого защищались от истирания металлическими уголками. Охотничьи припасы всегда были заперты на замок. После щелчка замка на чемодане, запах пороха, войлока и металла ещё долго витал по квартире. Я называла его «охотничий запах». Папины охотничьи хлопоты всегда сулили спокойные, безмятежные выходные. Папа – в тайге, мы с мамой – дома. Оттого я очень любила этот запах. Лес от посёлка был достаточно далеко. На расстоянии двадцати километров. Лес был смешанный, переходящий в тайгу. В лесу, по воспоминаниям дедушек- бабушек, водились медведи, изюбри, дикие кабаны. Почти всегда с охоты отец возвращался с добычей, которую очень вкусно умел готовить. Хотя расходов, по причитаниям мамы, было не соизмеримо больше. Но лишить такого удовольствия мужа, мама ни разу не решилась. Даже в самые трудные, в материальном плане, периоды.