Чтение онлайн

— Резат буду, рюсский! — из рации хрипы в ответ.

Мент сообразительным оказался — выдумщик.

— Ты знаешь, зверь, почему у вас горы неровные?.. Когда всю вашу… имел, они ногами дергали.

В точку попал омоновец.

— «Сабаккаа!» — застонала рация.

Минут тридцать простояли. Смешки за спиной. Иван обернулся. Повеселел народ. Хорохорятся. Костя с Витьком носы из-за борта с опаской высовывают.

Крикнули впереди, через минуту и тронулись.

Иван смотрит вокруг и чудно ему. Война. А вроде и не война, так — суматоха: вон, менты перегавкались с бабаями, и как мыши — в норы свои бетонные. «Не-а менты не вояки, не вояки точно», — вспомнил Иван лейтенанта Рому Перевезенцева со Старых Промыслов. Подумал, а что если по ним влупят. Их же набили в кунги по тридцать голов, одной пулеметной очереди на всех и хватит. Или из РПГ выстрел — тогда аминь героям.

Ревут моторы.

Пошла колонна.

Проехали мост через Сунжу, подползли к вороньему перекрестку.

Медленно катятся. Тревожно Ивану. На перекрестке — глаза недобрые, черный люд на рынке. «Чужие, чужие, — стучит у Ивана в висках. — Они чужие. А кто я?»

Плывет колонна.

Сбоку от Ивана дядька морщинистый лицом, оттого старым кажется.

— Шо там? Ну, шо, мать перемать? — дядька тянет Ивана за рукав. — Ну, шо, шо?.. Да скажите ш шо!

Иван посмотрел назад. Там вторая машина. Из-за бортов головы как кочаны торчат. И отчего-то не по себе сделалось Ивану; понял — оружия в руках нет. Без автомата ты и есть на войне кочан капустный.

Они теперь катятся по бульвару.

Там, где стоял подбитый бэтер, приняли сильно влево и поехали еще медленней, будто специально кто-то приказывает водителям не торопиться, чтоб те, которые в кунгах успели рассмотреть все.

Ивану на плечо легла рука. Костя.

— Чего ты Костян? — выдохнул Иван.

— Браты, браты, ягрю, смертию пахнет, точно ягрю, — как завороженный повторяет Костя. — Посмотрите там…

Дальше Ивану все знакомо стало: но так, будто первый раз на самом деле, будто раньше все это видел он не в жизни, а во сне, или кто рассказывал страшное.

У подбитой брони солдаты. Ивану все видится, как в замедленном кино. Солдаты убитых грузят. Одного, который без скальпа, вчетвером взяли и, мелко семеня, потащили к машине к раскрытому борту; у него у горемычного голова болтается, рука сорвалась и об асфальт. Солдаты опустили тело. Снова подхватили, стали поднимать в кузов; из тела протекло — черное закапало, пролилось на землю под колесо.

Второго ловчее загрузили.

Покатился кузов. В кузове мертвецы: кровь на голом железе; окурки, гильзы стреляные, фантики от сникерса; руки белые раскинулись — пальцы скрюченные, ноготь, сорванный с мясом.

Дядька с шахтерским лицом, не дотянулся до борта, Ивана все пытает:

— Да шо на дорохе, скажи, етииху… слышь, зема?

Ивану надоел этот дядька; ростом тот невелик, по щекам морщины глубокие — как две канавы тянутся от глаз к кончикам широкого толстогубого рта. Возьми да и скажи Иван:

— Двух пацанов погрузили. Им теперь напаяют цинк и отправят домой спецрейсом, «двухсотым» грузом. А ты, мужик, чего подумал?

Дядька рот толстый раскрыл и ноздри раздувает, вроде как хочет чихнуть.

— На заработки дядя? Ну-ну.

Дядька после Ивановых слов пригорюнился: глазами белесыми хлопает и сигарету сует в рот. Упала сигарета. Он вторую. Иван сморщился брезгливо, зыркнул горючей зеленью.

Машины еще некоторое время катились куда-то по улицам, водители кидали грузовики то влево, то вправо. Иван уже не видел, куда они едут, все равно ему стало. Когда вкатились во двор комендатуры, народ вокруг зашевелился.

Двери кунга распахнулись.

Синие ворота. Иван через головы видит — дерево ветвистое у ворот. Заглохли моторы. Голоса снаружи: рявкает кто-то, знакомо так рявкает:

— В душу, в гробину, в маму растасую, разэтакую!

«Ну, наконец-то, я дома!» — вскинул Иван сумку на плечо.

Народ впереди заворочался. Со двора орут:

— Старший кто? Выводи по отделениям.

— Какие нах…отделения, вот список. По списку. Кузнецов, Пальянов, Реука…

Ивану на ухо Костя шепчет:

— Двое их было или трое, ягрю, не помнишь?

Иван не сообразил сразу, его толкают со всех сторон.

— Кого трое-то, ты о чем, Костян?

— Седых, Знамов… — откуда-то снизу.

— Я, я, — протискивается Иван к выходу.

— Убитых, ягрю, трое, или двое? — вслед ему Костя. — Видел?.. Один… голова прям синяя, ягрю… мясо прям живое, а не голова.

— Романченко…

Не дослушал Иван старшину, прыгнул с борта. Растолкали их в стороны. Иван теперь с Саввой во второй шеренге. Костя где-то впереди за головами. Иван видит его затылок, и отчего-то не по себе ему стало. Чего такого Костя сказал? «Счетовод хренов, — и мурашки по спине. — Это я с непривычки. Отвык, отвык. Эх, Шурка…»

На плацу офицеры — все как будто с одного конвейера — серые.

«Лица у них одинаковые, — соображает Иван, — серость окопная». Он сумку пихнул под ноги и слышит — перед строем говорят:

— Вы приехали… на войну. Сегодня, можно сказать, на ваших глазах погибли двое солдат, таких же парней, как и вы. Добро пожаловать, можно сказать, в ад. Кто приехал по недоразумению, есть время уехать, нах… обратно. Ага, вот подсказывают. Трое. Третий умер по дороге в госпиталь. Думать, нах… время есть… целая минута, пока не подойдет комендант.

Вернувшись в комендатуру, Колмогоров внутри комендантского двора под ветвистым каштаном обнаружил начальника штаба полковника Духанина, невысокого человека с красным лицом и вечно озабоченным взглядом сорокалетнего штабиста. Тот в своей манере, нудным скрипучим голосом, отчитывал за что-то майора Полежаева, начальника инженерной службы. Полежаев икал, тер припухлые веки, жмурился на выбравшееся из-за крыши штаба скучное осеннее солнце.

Колмогоров сказал Духанину, чтобы тот собрал офицеров, мельком глянул в тяжелое оплывшее лицо Полежаева.

В своем кабинете он уселся за стол и стал что-то чиркать в блокноте.

Луч из окна жирной биссектрисой разделил стол на две половинки.

Комендант рассеянно проследил взглядом по лучу и уставился в желтовато-мутное оконное стекло, наполовину заложенное мешками с песком. Так и сидел, пока вошедший незаметно Тимоха, не отвлек его.

— Стучаться забыл? — недовольно буркнул Колмогоров.

— Виноват, тащпо… стучался.

Тимоха услужливо поставил перед комендантом стакан с крутым кипятком, блюдце с хлебом, кусочком масла и так же бесшумно вышел.