Сто первый (сборник)
Шрифт:
— Концепцию приближения врача к раненому. Каково звучит? — штабист ждал реакции.
— Звучит, — отреагировал Вышегородский. — Соснем часок?
Но штабист разошелся и стал развернуто объяснять суть «системы приближения…» Вышегородский подремывал под стук колес и нудноватый голос штабиста. Он так и задремал, но разбуженный резким торможением поезда потер глаза и вспомнил, что приснилось ему, будто он в академии сдает зачет профессору военно-полевой хирургии…
…Система оказания помощи раненому на поле боя: «В каждом отдельном взводе наличествуют санинструктор и санитары носильщики. Их задача непосредственно во время боя: собрать раненых, оказать первую помощь и отправить на оборудованный санитарный пункт роты. Там ротный фельдшер оказывает более квалифицированную помощь: колет препараты для поддержания работы сердца, делает имобилизационные повязки, накладывает шины и готовит раненых к эвакуации в тыл. Раненые бортом вертолета или наземным транспортом доставляются в санроту, далее в МОСН, медицинский отряд специального назначения, где специалисты проводят операции, обеспечивают раненых всем необходимым, готовят их к эвакуации в глубокий тыл в госпитали и специализированные медучреждения Министерства обороны».
Зачет…
— Так вот я и говорю, что доктор должен быть на поле боя, непосредственно вблизи раненого, тогда прямо на поле боя ему будет оказана соответствующая качественная помощь. Вы согласны со мной?
Вышегородский вспомнил профессора военно-полевой хирургии.
— Зачет, — сказал он.
— Зачет?.. Ну, так вот, я имею в виду… то есть концепция предполагает вывод как можно большего количества докторов на поле боя, вплоть до организации санрот, с прикомандированным личным составом…
— Доктор — товар штучный, — перебивает Вышегородский.
— Что вы имеете в виду? — спросил штабист.
— Моя санрота была уничтожена первого января этого года. Моя бригада была уничтожена первого января этого года. Концепция ваша — говно, имею в виду.
Осенью в госпиталь, в отделение гнойной хирургии к подполковнику Томанцеву, назначен был новый хирург, майор. Отношения у них не сложились, — хирургом новый майор оказался первоклассным, но пил запойно. После нового года майор написал рапорт, положил на стол Томанцеву.
— Простите, товарищ полковник, просто… доктор — товар штучный. Не могу.
Он ушел. Томанцев узнал от старшего ординатора, что майора бросила жена, и тот окончательно уволился из армии. Больше про того майора разговоров не было.
Прошло время.
Однажды в троллейбусе привлек Томанцева нечистого вида человек с неопрятной бородой. От человека разило стойким невышибаемым перегаром. Попутчик будто нечаянно взглянул на Томанцева и произнес:
— Доктор — товар штучный.
И вышел у Тракторного или дальше еще.
Томанцев ехал на службу и смотрел в окно, за окном вьюжило по-февральски: снега почти не было. Ледяной ветер вылизывал голую землю.
МИ — Двадцать четыре
Настоящий писатель ходит по улицам с грустным лицом…
«Здравствуй, дружище!
Спасибо за письмо. Нормально все, просто психанул малость. Но оно меня выручило — очень уж хотелось потопить все по нашей всегдашней привычке в известном напитке. Но ничего, выдюжил, в том числе, наверное, благодаря и твоему письму. Сейчас, как обычно, ночью не сплю. Помнишь Чечню и этот кальян в землянке, после которого так хорошо леталось на койке в нашем плацкартном вагоне. Вы еще ржали, а я приходил, ложился, закрывал глаза, представлял себя — не смейся — вертолетом МИ-24 и летал над всей Чечней, уходил на солнце от «иглы», маневрировал от обстрелов с земли. Летал, короче! До сих пор, чтобы уснуть представляю себя вертолетом, но без травки как-то не так летается. Так вот — не сплю, читаю твои рассказы…»
Мне всегда казалось, что настоящий писатель не должен стесняться своих слез. Я плачу в одиночестве, когда не видно с улицы. На улице всегда, всю жизнь с самого детства, люди спрашивали, почему у меня такое грустное лицо. Теперь знаю, наверное — потому что я писатель.
Иду от метро. Слякотно. Ноги вязнут, разъезжаются. Я стою на ногах твердо, меня не свалишь; идти не долго минут десять, последние метры вдоль длинного забора…
Он казался сильным окружающим и даже друзьям. Уверенный в себе молодой, тридцати лет человек с наголо стриженой головой. С гениальной фамилией Шапен. Роман Шапен. Все думали, что он еврей, и уважительно к нему относились. Шапен был писателем, но работал корреспондентом в Известнейшем издании.
— Шапен, ты сказочник, — кричало из редакционного телефона. — Пиши насущно!
Известнейшее издание требовало сенсационных новостей или, в крайнем случае, очерк, где побеждает добро. Но Роман Шапен разуверился в добре.
— Я не сказочник, я пишу музыку жизни.
Мы смеялись. На самом деле, у него фамилия была музыкальная — гениальная. Я даже подумывал, что Шапен гей. Но потом убедился, что не гей. Шапен пил водку как черт, как настоящий гетеросексуал: не закусывал сразу после второго. Про Шапена рассказывали много страшных историй. Я слышал некоторые. В одной из историй Шапена могли расстрелять. Но не убили только потому, что он страшно пил.
В первую войну, когда пленных не убивали или убивали, но не всегда и не так жестоко, к полевому командиру Руслану привели человека. Человек был лыс — это был Шапен.
— Чего хочешь? — спросил полевой командир Руслан.
— А я не просто с улицы, е разъе… я, знаете ли, не от балды! Здесь у меня дело. И не думайте, что так все просто кому-то сойдет с рук. Я знаю множество! Где ваш командир? Ну- ка! — так примерно говорил Шапен.
Полевой командир Руслан подумал, что Шапен агент ФСБ.
— Расстрэлять его! Он эз ФСБ! Шпион!
Шапена повели расстреливать.
— Стоять, сукины дети! — рявкнул Шапен.
И тогда полевой командир Руслан почуял недоброе.
— Вы пьян? — спросил полевой командир.
— Не то чтобы очень, — ответил Шапен и упал. Его подняли. — Я корреспондент. Вот ксива, — и протянул удостоверение Известнейшего издания в развернутом виде.
Полевой командир Руслан был умным: он дожил до конца первой войны и не дожил до начала второй. Он позвонил в Известнейшее издание.
— Алле, алле, — ответили в издании.
— Эта гаварит палеуой камандыр Руслан, — сказал Руслан. — Ест в уаших списках такой… — и он читает по слогам фамилию Шапена. — Ша-пен?
— Наш, наш, — мельтешат в Известнейшем издании. — Только он в командировке, кстати у вас на Кавказе, может, его встретите даже. Вы хотите сделать заявление против действий федеральных сил? Можете надиктовать нам.
— Да, — сказал полевой командир Руслан. — Хочу заявлэние! Пожалуста не присылайте больше к нам всякий пьян!
Шапена уложили спать, а наутро прогнали. И не сделали ему заявление. Чтобы получить заявление, Шапен пошел искать другого полевого командира, их тогда было очень много в Чечне.
Но вторая история было еще страшней, потому что я был в ней с Шапеном. И еще с нами был оператор, высокий интеллигент Игорь.
Закончилась вторая война. Шла третья война… Минная. На окраине Грозного в доме по Ханкальской улице убили старика чеченца. Двое солдат с соседнего блокпоста забрались ночью в дом и сказали бабке, жене старика: «Бабка сейчас мы тебя станем убивать!» И стрельнули в нее — в живот. Бабка затихла под батареей в комнате. Потом они поймали старика и стрельнули ему в голову. Старик умер сразу: захрипел и не закрыл глаз. Солдаты сбежали через окно. Утром их поймали, бабка выжила, родственники клялись, что отомстят. Солдаты, скорее всего, требовали от старика водки и анаши. Старик не дал: или у него вправду не было, или солдаты задолжали ему, и он принципиально не хотел им давать. Тогда они убили чеченца. Родственники приехали и похоронили старика до заката. Во дворе, где раньше жил старик, собралось много людей, мужчин и женщин.