Чтение онлайн

Она смеется, потом ее лицо серьезнеет.

— Иногда я спрашиваю себя, не потому ли никто не захотел на мне жениться. Да, наверное, именно поэтому. Все знали, что я ела головастиков и никогда не смогу выносить сына.

Я ловлю ее задумчивый взгляд, разглядываю ее кожу, загрубевшую на солнце. Как несправедливо обошлась с нею жизнь!

— Не волнуйся, — она гладит мою руку, — я не виню твою сестру. Сколько раз я радовалась, что не вышла замуж! Да, да, — так хлопотно заботиться о мужчине. Я слышала, что половина мозгов находится у них между ног — ха! — Она хохочет, имитируя разудалую походку пьяницы. Потом снова становится серьезной. — Иногда, правда, я говорю себе: Ду Лили, ты была бы хорошей матерью.

— Часто и дети доставляют кучу хлопот, — тихо говорю я.

Она кивает.

— Столько сердечной боли.

Какое-то время мы шагаем молча. В отличие от Кван, Ду Лили производит впечатление разумного, рассудительного человека, которому можно спокойно довериться. Она не общается с Миром Йинь или, по крайней мере, не болтает об этом. А может, я ошибаюсь?

— Ду Лили, — спрашиваю я, — ты можешь видеть призраков?

— А, ты хочешь сказать, как Кван? Нет, у меня нет глаз Йинь.

— Кто-нибудь еще в Чангмиане видит призраков?

Она качает головой.

— Только твоя сестра.

— А когда Кван говорит, что видела призрак, что, все ей верят?

Ду Лили отводит глаза. Ей неловко. Я пытаюсь вызвать ее на откровенный разговор:

— Я, например, не верю в призраков. Я думаю, люди видят то, что хотят видеть. Призраки — это плод их воображения и желаний. А ты как думаешь?

— А! Какая разница, что я думаю! — Она по-прежнему избегает смотреть мне в глаза. Она наклоняется и счищает грязь с ботинка. — Это сродни тому, как долгие годы нам указывали, во что нам верить. Верьте в богов! Верьте в предков! Верьте в Мао Цзэдуна, наших партийных лидеров, мертвых героев! Я же предпочитаю верить во что-нибудь разумное, чтобы иметь поменьше хлопот. Здесь почти все так думают.

— Так ты, значит, не веришь, что призрак Большой Ма с нами, в Чангмиане? — Мне хочется поймать ее на слове.

Ду Лили дотрагивается до моей руки.

— Большая Ма — моя подруга. Твоя сестра тоже моя подруга. И я никогда не предам их дружбы. Призрак Большой Ма, может быть, здесь, а может, и нет. Какая разница? Теперь понятно? А?

— Угу. — Мы идем дальше. Удастся ли мне когда-нибудь постичь логику мышления китайцев? Словно прочитав мои мысли, Ду Лили хихикает. Я знаю, о чем она думает. Я похожа на одного из тех интеллектуалов, которые приезжали в Чангмиань — такие образованные, уверенные в своих силах. Они пытались разводить мулов, а в результате остались в дураках.

Мы добираемся до ворот здания общины как раз в ту минуту, когда тяжелые капли дождя обрушиваются на землю. В моей душе нарастает волнение. Мы бросаемся через открытый дворик и, пройдя сквозь двойные двери, попадаем в просторную комнату, где холодно как в морге. Сырой воздух пропитан запахом, который в моем сознании ассоциируется с запахом гниющих в течение сотен лет костей. Мягкая осень, которой, как это ни странно, славится Гуйлинь, давно уже на исходе, и хотя я натянула на себя столько теплой одежды, сколько уместилось под курткой из «гор-текса», у меня стучат зубы, пальцы совсем занемели, и я плохо представляю, как буду снимать в этот промозглый полдень.

В комнате около дюжины людей: они разрисовывают белые траурные знамена и украшают столы и стены белой тканью и свечами. Их громкие голоса перекрывают шум дождя. Кван стоит у гроба. Я должна к нему подойти, а мне совершенно не хочется смотреть на тело. Вдруг оно сильно изуродовано? Кван замечает меня, и я киваю ей.

Когда я заглядываю в гроб, то с облегчением обнаруживаю, что лицо Большой Ма накрыто листом белой бумаги. Стараясь, чтобы мой голос звучал почтительно, я говорю:

— Что, в аварии сильно пострадало лицо?

Кван в недоумении.

— А, ты имеешь в виду бумагу, — отвечает она по-китайски, — нет-нет, просто положено прикрывать лицо.

— Зачем?

— Что? — Кван запрокидывает голову, будто ответ должен упасть с небес. — Если бумага поднимется, значит, человек все еще дышит и его рано хоронить. Но Большая Ма умерла навсегда, она только что мне об этом сказала. — И прежде чем я успеваю внутренне подготовиться, Кван убирает бумагу.

Конечно, Большая Ма мертва, но в ней нет ничего отталкивающего. На ее лице навеки застыло какое-то мучительное беспокойство. Я всегда думала, что после смерти лицо становится безмятежно-спокойным.

— Ее губы, — бормочу я по-китайски, — они так изогнуты. Похоже, она умирала в мучениях.

Кван и Ду Лили склоняются над Большой Ма.

— Может быть, — говорит Ду Лили, — но теперь она прямо как живая. А губы… Она всегда их кривила.

— Еще до того, как я покинула Китай, ее лицо было таким, обеспокоенным и недовольным, — соглашается Кван.

— Она, наверное, была тяжелым человеком, — замечаю я.

— О нет, — возражает Кван, — тебе так кажется только потому, что сейчас она одета для перехода в мир иной. Семь слоев для верхней половины тела, пять — для нижней.

Я показываю на лыжную куртку, которую Кван избрала в качестве седьмого слоя. Она переливчато-лилового цвета, с кричащими украшениями в юго-западном стиле. Это один из подарков, который Кван купила на распродаже в универмаге «Мэйсис» в надежде удивить Большую Ма. На самом видном месте красуется ценник — по-видимому, чтобы показать, что курточка недешевая.

— Очень мило, — говорю. Я бы сама сейчас не отказалась от такой куртки.

Кван светится от гордости.

— И практично, не промокает.

— А что, в загробном мире идут дожди?

— Шш! Нет, конечно! Там всегда одна погода — не холодно и не жарко.

— Тогда зачем ты сказала, что куртка не промокает?

Кван непонимающе смотрит на меня.

— Потому что так оно и есть.

Я пытаюсь согреть дыханием закоченевшие пальцы.

— Если в загробном мире такая чудная погода, зачем так много одежды — семь и пять слоев?

Кван оборачивается к Большой Ма и повторяет мой вопрос по-китайски. Потом кивает, будто разговаривает по телефону, и переводит ее ответ для меня, простой смертной:

— Большая Ма говорит, что не знает. Призраки и люди Йинь были так долго запрещены правительством. Она забыла все обычаи и их значения.

— А теперь, выходит, призраки разрешеныправительством?

— Нет-нет, теперь просто людей не штрафуют за то, что призракам разрешают приходить. Но это правильный обычай — семь и пять, наверху всегда на два слоя больше, чем внизу. Большая Ма считает, что семь слоев — это семь дней недели, по одному слою на каждый день. В старые времена люди должны были оплакивать своих родственников семь недель, семью семь — сорок девять дней. Но сейчас мы уподобились иностранцам, несколько дней траура, и все.