Столица для поводыря
Шрифт:
В общем, всерьез я этого засланца не воспринимал. Считал, поиграется в детектива, помучается да и заявится. А у меня и без Лещева дел полно. Фризелю все-таки удалось загнать меня в угол и принудить сесть за сочинение очередного всеподданнейшего отчета. Я и так отговаривался чрезмерно долго. То завод у меня, то документы к аукциону, то китайцы…
У гостей из сопредельного государства были адресованные лично для меня два послания. От нового кобдинского амбаня Куйчама и от улясютайского цзянь-цзуня Цуань Жюня. Это вроде как от губернатора и наместника провинции. Оба письма были написаны кисточкой, на тоненькой – чуть ли не прозрачной – рисовой бумаге, на французском языке.
Куйчам делился со мной своей радостью по поводу открытия нового торгового маршрута между Поднебесной и Высоким государством. Намекал на возможность особого покровительства русским купцам, если кто-нибудь из них решится открыть свои склады и лавки в посаде крепости Кобдо. На взятку намекал – тут все ясно.
Не очень понятно, а потому подозрительно звучала та часть послания, в которой Куйчам выражал недоумение по поводу необходимости присутствия крупного, по тамошним меркам, русского воинского контингента в Чуйской степи. Мол, две великие империи давно живут в мире и согласии, так чего же опасается томский амбань? Зачем крепость с пушками и целая армия кавалеристов? Это он, как я понял, о казаках. Хотел уже было сесть писать ему ехидный ответ. Что-нибудь вроде того, что, мол, у вас в Синьцзяне такая каша варится, что брызги кипятка и до нас долетают… А потом Герочка коварно так поинтересовался, а не намерен ли я здесь, в Сибири, еще и МИД империи заменить? И если вдруг да, так где у меня тут двери, чтобы он мог сойти с этого сумасшедшего носителя…
Улясютайский наместник был более лаконичен. Просто и даже не слишком любезно, извещал меня, что царь Высокого государства разрешил в порядке личной инициативы торговать с осажденными в Кульдже циньскими властями. А потому предлагал мне немедленно оповестить торговых людей своей губернии, что в столице Илийского края достаточно чая, шелка и серебра, чтобы вызвать интерес купцов. Китайцы же заинтересованы в поставках продовольствия, пороха и оружия. В случае же, если достаточно отважных и предприимчивых торговцев у нас не сыщется, наместник сообщал о возможности отправки караванов в Синьцзян из Монголии. Видно, в Кульдже дела обстояли настолько плохо, что маньчжуры были готовы даже заплатить двойную таможенную пошлину, только чтобы не допустить падения осажденной повстанцами цитадели.
И лишь последним абзацем, буквально в двух словах, цзянь-цзунь сообщал, что пекинское правительство официально разрешило торговлю китайских подданных в свободной экономической зоне в урочище Бураты.
Пока изучал послания, пока обдумывал, куда переслать эти документы, – в Омск или сразу в столицу, и что бы этакого написать в сопроводительной записке, бессознательно крутил в руках подарок томской юродивой. И очень удивился, когда один из купцов вдруг залопотал, залянькал и заханькал что-то по-своему, указывая пальцем на поблескивающий у меня в ладошке опал.
– Уважаемый Сяй говорит, что лишь сильный человек может владеть таким камнем, – заторопился переводить похожий больше на татарина, чем на китайца, толмач. – Иными камень владеет сам! По древней легенде, такая драгоценность даже однажды спасла Китай.
– Очень интересно, – равнодушно выговорил я, досадуя, что пожилой торговец оторвал меня от размышлений.
– Уважаемый Сяй говорит, что осажденные в последнем оплоте китайцы подарили такой камень предводителю завоевателей и тот больше так и не смог оторвать взгляд от волшебного мира, заключенного в драгоценности. Его армия была разбита, а он сам умер от голода.
– Могу отправить его предводителю бандитов, что ныне стоят под стенами Кульджи, – хмыкнул я. – Только сомнение в эффективности такого способа вести войну останавливает меня.
Глава делегации снова заговорил, и вскоре я услышал перевод:
– Уважаемый Сяй опечален. Он говорит, что теперь другая война и другие камни. И если эта драгоценная вещь – единственное, чем Высокое государство готово помочь несчастным обитателям Кульджи, то они уже обречены.
– Другое время, другая война, – кивнул я. – Только люди все те же.
Глава 12
Семнадцать мгновений зимы
Полностью готовый всеподданнейший отчет все равно продолжал называться черновиком. Потому что с января месяца порядок подачи такого типа документов был в империи изменен. Теперь, прежде чем бумаги, размноженные на копии, попадут на стол государя императора, наследника и председателя комитета министров, их обязан был просмотреть и внести правки генерал-губернатор. Мне в общем-то все едино, только так случилось, что к ноябрю месяцу кресло Западно-Сибирского наместника оказалось вакантным. Прошение Александра Осиповича Дюгамеля об отставке вдруг было императором удовлетворено, однако имя нового омского начальника так и не было названо. Странно это как-то. Странно и тревожно. Словно черные грозовые тучи на горизонте, которые невесть куда может занести.
Кстати сказать, обычно замещающий Дюгамеля генерал-лейтенант Панов тоже был как-то вдруг снят с должности военного губернатора области сибирских киргизов и причислен к Генеральному штабу. Сама же область разделена примерно пополам. На Акмолинскую – перешедшую под управление оренбургских властей, и Семиреченскую – присоединенную к вновь создаваемому Туркестанскому наместничеству. Генерал-губернатором в Ташкент был назначен генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Черняев.
Все-таки жаль, что новый член Государственного Совета генерал-лейтенант Дюгамель никоим образом к моей губернии не относился. Забавно было бы отметить факт его убытия в Россию в первом пункте отчета.
«Движение народонаселения в губернии». Дотошный Фризель и новый председатель только что созданной губернской статистической комиссии князь Костров постарались пересчитать всех, кто этой весной стронулся с обжитых мест. Интересно было читать. Шестьсот казацких семей общим счетом почти в четыре тысячи человек. Две роты солдат с припасами – это новый гарнизон крепости. По Чуйскому тракту только добровольных переселенцев прошла целая армия. А если еще и ссыльных учесть – так даже и орда.
Две тысячи двести человек из поселка при томском заводе переселены, наоборот, на север. Еще в саму губернскую столицу на постоянное жительство приписаны почти пять тысяч. Добавить к сухой статистике пространные объяснения – кто, куда и по какой надобности, так первый же пункт отчета уже страниц на шесть расползается. А еще ведь и информацию о родившихся в уходящем году детях нужно сюда включить. Ни много ни мало – восемнадцать тысяч шестьсот новых маленьких сибиряков.
Ребенок Бутковской пойдет уже в статистику будущего года. Он… или она… УЗИ еще не изобретено, поэтому только Богу ведомо, какого пола малыш родится в начале мая 1866 года.
– Герман, я должна тебе открыться, – нерешительно выговорила Карина при последнем моем ее посещении. – Я…
– Влюбилась? – хмыкнул я, стягивая с плеч полукафтан.
– Нет… – Она прижала руки к груди. – Я… я непраздна.
Едрешкин корень! Я замер на месте. Герочка рычал, бился в клетке моего черепа и требовал решить все дело одним метким выстрелом. А по пути рисовал все прелести женитьбы на содержанке, чтобы я не решился вдруг на благородный поступок.
– И я… – Получилось хрипло. Пришлось прокашляться, чтобы голос звучал более или менее ровно. – И я его…
– Нет, любезный Герман, нет! – Женщина сделала шаг ко мне и вдруг неожиданно упала на колени. – Прости меня! Простите, ваше превосходительство! Он… Он один поляк…
Я встал и отвернулся, чтобы не показывать полячке, как был рад. Прямо будто гора с плеч свалилась.
Взял мундир, прежде небрежно брошенный на спинку стула.
– Ты ныне дама с хорошим приданым, – придавливая ликование души, строго сказал я. – Выходи за этого человека замуж и живите счастливо. А я…