Чтение онлайн

Жандармерия и полиция показали, что они в Харбине не для мебели и не для парадов. Работать умеют. Может, не идеально, но с энтузиазмом. К утру уже выяснили личность злодея. Оказался циркачом — акробатом и метателем ножей. Работал то там, то сям, ни в чем особо выдающемся не замечен. Найденное при нем барахло большей частью использовалось для выступлений. То-то я думал, что слишком киношно эти железяки выглядят. Бумажки с иероглифами никуда не привели. Ибо были банальными долговыми расписками. Если бы не стрельба и последующие фокусы, и вовсе ни к чему не придерешься. Потому что в его комнате, расположенной в каком-то дешевом доходном доме, почти клоповнике, кроме сменных подштанников ничего не нашли. Сейчас трясут всех, кто хоть когда-нибудь со злодеем встречался. Ну и сам цирк, естественно.

Впрочем, были и хорошие новости. Охамевшие шпионы нижнего звена почти сразу дали обильный урожай. Потому как особо и не прятались. Схемы укреплений, расписание работы местных чиновников, украденные документы — чего там только не было. Но Гавриленко надежды не терял. Закон больших чисел гласит, что мелочевкой не обойдется.

Ротмистр, в отличие от франтоватого Любина, еще не растерявшего столичный лоск, был грубоват и прямолинеен. Напомнил мне покойного пристава Блюдникова чем-то. Такой служака до мозга костей, и даже грешки свои возможные помехой делу не считает, четко разделяя личное и служебное.

— Что же, господа, благодарю за доклад, — сказал я жандармам — местному и приехавшему со мной. — Присаживайтесь, сейчас прикажу подать чай.

Почему посадил после доклада? Так просто всё — сами подчиненные люди должны понимать, где кончается работа и начинается неформальное общение. Вот сейчас можно и анекдоты рассказать, и интересные случаи вспомнить.

— Знаете, у меня жена пишет романы. Детективные, — поделился я личным. — Вот скоро книга должна выйти, про таинственные убийства.

Гавриленко с Любиным закивали: ишь, до чего люди додумались — книжки жена пишет, а не щи варит.

— А как называться будет? — слегка прогнулся ротмистр.

— «Десять негритят». Как в детской считалочке.

— Ага, дочка моя рассказывала, — влез с комплиментом штабс. — Как же там… пошли купаться в море, да…

— Так вот, она придумала шпиона, который долго работает садовником у большого чиновника. И выполняет работу просто замечательно, кроме одного: забывает положить бумагу в специальном домике, — тут мои гости вежливо посмеялись такой пикантной подробности. — И хозяин вынужден идти в дом, брать там черновики, и использовать их. А шпион их, прошу прощения, из поганого ведра доставал, и…

— Кгхм, — вдруг закашлялся Гавриленко, уронив ложечку.

— Что с вами? Не подавились? — спросил я раскрасневшегося жандарма.

— Никак нет, ваше сиятельство, просто вспомнил, что полковник Игнатов, глава Харбинского…

— Виктор Павлович был у меня час назад, я знаю, кто это.

— Прошу прощения. Так вот, полковник как-то жаловался на китайца, который у него дома… Разрешите, я…

— Да теперь уже не к спеху. К тому же Виктор Павлович может совместно с контрразведкой кормить противника дезинформацией, если слуга и вправду забывчив с умыслом. Впрочем, не мне решать, профессионалы лучше знают.

Спасибо безвестному автору советского детектива, описавшему эту хитрость. И мне, конечно, что вспомнил. Трепещите, харбинские садовники!

Ждать до упора я не стал. Три дня тотального ужаса, бесконечных совещаний с накручиванием хвостов — и достаточно. Моя точка прибытия находится несколько юго-восточнее. Расследовать и без меня могут. А так — шороху навел. Рассказал про секретность, что мог вспомнить. И про здоровую паранойю тоже. Пусть слушают, а после — исполняют. А то ведь и вправду — важные документы просто оставляют на столе, выходя «на пять минут» за чаем, а потом недоумевают, почему выговор. Ужас, а не дисциплина. Но я — начальник, самодурство прописано в должностной инструкции.

Наверное, провожали нас с облегчением. Пребывание больших шишек сравни стихийному бедствию. А ведь даже улицы не перекрывали и не рассаживали снайперов на крышах во всех местах моего возможного появления. Фатализм, присущий почти всем врачам, не давал появиться очередной фобии. И вообще, вероятность погибнуть под колесами экипажа, ведомого пьяным извозчиком, больше, нежели от рук террориста. Надо жить и работать. Остальное приложится.

Единственное, что беспокоило, так это отсутствие весточки от Агнесс. Не то что писем — телеграмм не было. Я уже начал переживать, но пока списывал это на расстояние и связанные с этим трудности. Но червячок сомнения шевелился, привлекая к себе всё больше внимания. Пока не до той степени, чтобы поднимать на ноги Романовского или еще кого-то, кому можно доверить такое щепетильное дело. Но уже начинал себя ругать. Слишком уж хорошо всё складывалось в Питере, расслабился я на этом внезапно возникшем празднике. Сколько лет напряжения — и вдруг пружину отпустило, начало возвращаться к тому, что, казалось, уже потеряно. Вот приеду во Порт-Артур, на конечную станцию, тогда и начну беспокоиться всерьез. Да и делать это надо осторожно — слишком пристальное ко мне будет внимание. В тайну почтовых отправлений я и раньше не особо верил, а сейчас — и подавно. Ладно, для такого у меня Жиган есть, вот кому проще будет со всех сторон.

Два дня в пути. Может, три. В крайнем случае — четыре. Дорога новая, не притёрлась ещё. Да и зима, как всегда, наступила «внезапно». Моя «синяя волна» на природу не действует. Неожиданный снежный занос — и вот тебе внеплановый отдых.

Ветер с Жёлтого моря резал лицо, как тупой нож. Порт-Артур встретил меня колючей метелью, засыпавшей рельсы вокзала слоем мокрого снега. Паровоз, фыркая паром, остановился у платформы, обдав свиту в синих шинелях угольной копотью. Я вышел в предбанник вагона, поправляя перчатки, и тут же грянул военный оркестр. Нет, не «Боже царя храни», что-то бравурное, приветственное. Какой-нибудь встречный марш, хотя они, как просветил меня заместитель, для командующих. Легкое нарушение регламента получается, но не хватало еще в музыкантские дела соваться. А я стою, как дурак в дверях, жду, когда бледный проводник протрет поручни.

— Ваше сиятельство, — Жиган подал мне серебряную фляжку. — Согрейтесь, а то здешний мороз до костей пробирает.

— Ветер с моря, — я принюхался к этой смеси йода, запаха рыбы и паровозного дыма, глотнул из фляжки, ощущая, как жгучий коньяк разливается по жилам. Все тревоги, связанные с Агнесс, войной, ушли на второй план, я даже улыбнулся встречающим. Целая делегация стоит. Военные мундиры, флотские, жандармские… Ну и штатских полно. Поглядывают с напряжёнными лицами, в глазах — ожидание. Ох, запоминай сейчас всех…

Наконец, можно было выходить. Я спустился на перрон, началась череда поклонов и рукопожатий. Чиновники представлялись, Тройер шептал на ухо свои комментарии к каждому персонажу. А я поглядывал на соседние пути, где стоял под парами поезд. Почти такой же персональный, именной, как у меня. Я приезжаю, а кто-то важный отбывает из Порт-Артура. Даже думать не надо, кто, и так понятно.

Символично было бы встретиться лицом к лицу, чтобы ветер трепал полы шинелей, а в глазах читался вызов. Классика жанра: он — уходящий, я — восходящий, как солнце над этой замёрзшей гаванью. Сказать что-нибудь пафосное, драматическое… но нет. Действительность оказалась прозаичнее. Какой-то кавторанг подошел, небрежно отдал честь.

— Ваше сиятельство, прошу немедленно проследовать за мной.

Хоть в этом уважил, по чину гонца отправил, не лейтенантика какого, или, не приведи господи, матроса вестового. Но хама, еще и глупого. Что позволено Юпитеру… Это начальник может матом ругаться и даже кулаками махать, а посыльному не положено.

— Немедленно? — я неспешно стряхнул снег с рукава. — Господин адмирал полагает, что я должен прибыть в его штаб прямо с дороги? В таком виде?

Кавторанг побледнел, губы его дёрнулись, но он промолчал.