Чтение онлайн

Положил на постель, поцеловал в сахарные уста.

— Послезавтра на корабль — и пропади он пропадом, Пустозерск!

— Послезавтра! Батюшки! — испугалась Енафа. — Ничего не собрано. Отнеси Аввакуму да соузникам его рыбки свежей. Завтра я им приготовлю и солёную, и сушёную. Нам всего не увезти.

— Домой, Енафа! Домой! У меня на рыбу глаза уж не глядят! — но проворно отобрал сигов, сёмги, мешок на плечо. — Пойду к батькам, а то ведь пускать перестанут, коли я теперь человек вольный.

Подходил к тюрьме с бьющимся сердцем. Разглядел вдруг — тын обветшалый, иные колья мерзлотой выперло — выпали, иные покорёжило.

Савва сразу же пошёл в дальний конец, к яме батьки Аввакума.

Аввакум писал, положа лист на подтопок.

— Бог помочь! — окликнул батьку Савва.

Протопоп вздрогнул, поднял глаза, улыбнулся:

— Напугал ты меня.

— Без опаски пишешь.

— Илларион-сотник ко мне на исповедь ходит, десятник Семён святое масло принёс, свечей сотню. Да и стрельцы добры, и Антипка, и Митька, и Исачко.

Сотник Илларион Ярцев со товарищи стерегли тюрьму уж четвёртый год! Нахолодались, наголодались не хуже горемык, сидящих в яме.

— Держи, батька! — Савва вытряхнул половину мешка в яму. — Отборная рыбка! Увы, уж больше мне не служить тебе. Слышь, батька! В воскресенье нам с Енафой велено на корабль взойти.

— Мать честная! — ахнул Аввакум. — Тебе радость, а мне переполох! Радуюсь, радуюсь, Господи... Это уж так! Не успел я ни «Жития» дописать, ни «Бесед». Забирай что есть. И ещё словцо к страстотерпицам в Боровск. Ты, Савва, туда сам сходи. Отпишешь мне, как они, горемыки, плен терпят антихристов... Епифаний тебе крестов своих даст и посошок. В посошке и «Житие» поместится, и «Беседы». А письмо — в крест.

Достал из тайников листы, передал Савве. Смотрел на него, улыбался, а по щекам слёзы катились.

— На Нижегородчину свою пойдёте?

— Сначала в Рыженьку. У нас там сын у деда. А потом — в Мурашкино. Кораблей уж не воротишь. Был бы дом цел, мельница...

— В Григброво сходи... Пруды там у нас, на прудах вязы. Уж такие Голиафы! Где-нибудь на бережку, под вязом-то, ляжь на землю, прижмись щекой и ладонями-то тоже. Положи ладони на земельку, как за мамкину титьку хватался. Положи, ощути... Через тебя и до меня дойдёт! — махнул рукой. — Ладно, Саввушка, добрая душа! К Епифанию ступай.

— Я завтра к тебе приду, — пообещал Савва, а сердце аж выло в груди. Покидать людей, к которым душой прилепился — будто с самой жизнью расставание.

Епифаний простосердечно всплакнул счастливыми слезами, благословил Савву и дорогу его. С потайным же делом управился скоро. Разъял посошок надвое, уложил «Житие» и «Книгу бесед», письмо в Боровск — в крест. И ещё три креста дал с напутствием:

— Один себе возьми, другой отнеси и положи на раку преподобному Сергию, а ещё один — на раку святителю мученику Филиппу. Наш он, соловецкий.

Савва оставил старцу трёх сигов, остальную рыбу отнёс Фёдору-диакону. Тот поклонился:

— Не оставляешь меня.

— Ох, оставляю, отче! Вернул мне царь вину, уезжаю.

— Слава Богу! — возрадовался Фёдор, но глаза у него стали печальные. — Будешь в Москве, в Благовещенскую церковь сходи, в Кремлёвскую. Я там служил. Помолись... В Москве у меня сын. Максимушка. Благословение моё передай ему... О нашей жизни плохо не говори. Плохо весной бывает, когда в яме сыро... А так ведь ничего?! Живём, Бога молим.

Осенил Савву крестным знамением.

И тут в тюрьме появились люди. Десятник Семён, стрельцы Исачко да Антипка вели монаха.

— Я рыбы горемыкам принёс, — доложил Савва десятнику.

— Ещё-то не осталось? Вот, привезли из Сумского острога. Соловецкий сиделец. Покормить бы его.

— Меня в море поймали, — сказал инок. — Рыбу ловили с братом Ильёй, Царство ему Небесное. Илья не хотел даться, так его пикой прободили. Помре.

— Отче! — вырвалось у Саввы. — А нет ли в обители вашей двух немтырей? Братьев? Языки у них резаны?

— Прошлым летом были живы и здравы.

У Саввы из рук и посох упал, и кресты Епифаниевы. Люди, которые приютили его в отрочестве, спасли ему жену и были как родные, сидели в соловецкой осаде.

Савва побежал к яме Аввакума:

— Батюшка! Инока привезли соловецкого. Дай пару рыбин ему на ушицу.

— В яму батьки Никифора сажают? Сбегаю к нему сегодня же.

Савва принёс рыбу, потом дров, хотел печь растопить, но Семён-десятник сказал ему:

— Ступай, Савва, домой. Ты — человек теперь вольный. Сами управимся.

Вернулся к Енафе Савва как на крыльях.

— Чудо, милая! Братья твои и мои, немтыри наши горемычные, живы-здоровы, на Соловцах в осаде сидят.

Енафа тотчас принялась одеваться.

— Пошли в церковь, возблагодарим Господа — освободил нас из плена и о братьях твоих подал весть.

В церкви встретили старца Андрея Самойлова, опального человека, бывшего сторожа Благовещенской царёвой церкви. Со старцем Савва явной дружбы не водил, воеводских соглядатаев опасаясь, но списки с Аввакумовых бесед и прочих писаний ему передавал на хранение. Попрощались.

Субботний день пролетел как час единый. Отдавали долги, прощали должникам. Кое-что продали из утвари, остальное раздали. Погрузились на корабль, чтоб воскресенье на воде встретить, не дай Бог, без них уйдёт. Место им было дадено в чулане. Легли прикорнуть, а пробудились уж далеко от Пустозерска.

Ладьи шли ходко. Приставали к Ловецкому острову, к мысу Русский Заворот. Завезли порох охотникам в Колоколковую губу, были на Камбальницких Кошках. Обогнули Канин Камень. И вот она, Мезень.

Кормщик собирался стоять здесь неделю. Савва с Енафою нашли приют в Окладниковой слободе, в семье Аввакума. Северные избы с подклетями, с хлевами под единой крышей. У Настасьи Марковны дом был не хуже других.

Кормилось семейство сытно. Из мезеновских таможенных и кабацких сборов на каждого члена семьи пустозерского супротивника царя давали по шесть денег на день. Шесть денег — три копейки, а семейство было не малое: Анастасия Марковна, сыновья Иван, Прокопий, Афанасий, дочери Агриппина, Акулина, Аксинья, жена Ивана Неонила, их дочь Марья. Девять душ — почти семьдесят рублёв казённых денег в год. Да трём домочадцам — Тимофею, Аксинье, Федуле — по три деньги на день. Ещё шестнадцать рубликов. Был тринадцатый роток, но ему Федулиной груди пока что хватало.