Чтение онлайн

Артамон Сергеевич сел. Попал на самый край кресла.

До Светлого воскресенья ничего сделать нельзя. Завтра Крестный ход с плащаницей... Великая вечерня.

— Господи, воскреси в Твой Пресветлый день!

Ничего не поделаешь, на Пасху придётся «обрадовать» Алексея Михайловича. К Наталье Кирилловне сначала кинуться? Нельзя! Нельзя свои немочи на царицу взваливать.

Христос умер, и Артамон Сергеевич ждал Пасхи, умерев для дел, для желаний.

Светлая пришлась на Иоанна Ветхопещерника, на 19 апреля, порадовала Москву солнцем, зеленью. Черёмуха цвела!

Алексей Михайлович в Грановитой палате христосовался с ближними боярами, приехал с золотым яичком новгородский митрополит Иоаким. Павел Коломенский болел, и великий государь позвал в Москву новгородского владыку вершить церковные дела.

Среди удостоенных целования царской руки были Симеон Полоцкий, Спафарий и даже магистр Яган Грегори. Алексей Михайлович в награду за комедии пожаловал магистру сто рублёв.

Когда церемония подошла к концу, из толпы государевых вельмож выступил Артамон Сергеевич, держа в руках ларец и казачье письмо. Встал на колени:

— Великий государь! Грех в пресветлый день застить для твоего величества радость, светящую, яко солнце, всей Русской земле. Но страшно мне жить с этим.

Открыл ларец, полный золота, поставил его к ногам царя, подал казачью грамоту.

— Читай! — приказал Алексей Михайлович.

— Срамно сии слова вслух говорить.

— Потерпим.

Матвеев вскинул глаза на Богдана Матвеевича Хитрово и громко, внятно отбубнил запорожские хвалы в свою честь.

— Дай-ка мне золото! — сказал вдруг Алексей Михайлович.

Матвеев поднял с полу ларец. Предупредил:

— Тяжёлый.

— Тяжёлый! — согласился царь. — Измену, Артамон Сергеевич, ты явил не задумываясь, но отчего о самозванце так долго не извещал?

— Доподлинно проведывали слух, ваше величество. Вор Стенька Разин третье лето на Болоте гниёт, но затея с самозванцем — его. В Астрахани при воре был детина лет тридцати от роду, царевичем Симеоном себя называл. А этого, что объявился, казак Миюска с Дона в Сечь привёз. Самозванцу лет пятнадцать, лицом пригож, смугловат. «Царские знаки» на теле казакам показывал. На плече у него будто бы венец, звезда с месяцем и двуглавый орёл... О себе сказывает глупую небылицу: ударил-де блюдом Илью Даниловича Милославского и за то был сослан на Соловки. Оттуда ушёл к Разину, потом по Хвалынскому морю с казаками гулял, теперь едет к польскому королю.

— А короля-то и нет! — усмехнулся Алексей Михайлович. — Приедет брехун в Вавель, а там «родной» брат, Фёдор Алексеевич.

— Твоему сотнику, великий государь, Василию Чадуеву послано уговаривать кошевого атамана Серко, чтоб немедля повязал самозванца и в Москву отправил.

Царь встал, протянул ларец:

— Бери, Артамон Сергеевич, золото! Заслужил.

Матвеев отшатнулся:

— Смилуйся, великий государь! Не был Иудой, и, Бог даст, минует меня, грешного, сия мерзкая язва...

— Будь по-твоему! — Алексей Михайлович развеселился. — Пойдём к народу, пусть православные ведают, какие слуги служат моему государеву величеству!

Письмо казаков зачитали с Красного крыльца, показали золото.

Толпа набралась большая. Ждали, что будет. И была радость.

Алексей Михайлович подошёл к Матвееву, стоявшему одиноко, как на судилище, и сказал громко, чтоб вся площадь слышала:

— Верность твоя, Артамон Сергеевич, победит измену!

Обнял и трижды поцеловал.

Пришла очередь синклиту — ждать, затая зависть: какую награду отхватит Матвеев.

И — ничего. Ни чинов, ни прибавки к окладу.

Пошли смешки:

— Промахнулся Артамон... Променял золото на три чмока.

Пасхальный день сеятель Малах с внуком Малашеком встретил на поле. Впервой за многие годы поле было под паром, отдыхало.

Осенью Малах сжёг на стерне десять возов соломы. Пепел запахал. Зимой, не жалеючи, покрыл конским навозом. Весной опять вспахал.

Земля кругом Рыженькой на две трети — собственность его родных детей — Егора да Федота. О хлебе насущном можно не думать. Но поля своего Малах не хотел оставить.

Дед и внук сидели на бугорке, катали яйца. Малаху было радостно: на внучонке лапотки, и на нём, старике, лапотки. Сам плёл. Сапоги — барская затея. В сапоге нога преет, в лапоточке ей воля.

Малах поглядывал на румяные щёки Малашека, и на душе было весело.

Бог не оставил мальчонку сироткой. Приехали из ледовитой небыли и батька его, Савва-садова голова, и матушка — такая же блоха-попрыгунья. Живы-здравы, ещё и всякой всячины навезли. Сметливые люди.

— Никогда никому не рассказывал, а тебе скажу. — Дед погладил весёлые кудряшки внучонка. — Я ведь Бога видел.

— Иисуса Христа?! — изумился Малашек.

— Самого! Бога Отца.

Малашек нахмурил чистый лобик:

— Бог Отец — невидимый.

— Знаю, что невидимый... Годков мне было как тебе. У моего батюшки девок было дюжина, а ребят — один я. Батюшка рано меня к сохе поставил. Лошадку Мышкой звали. Серенькая, махонькая, но сильная была, а уж ласковая!.. Послал меня батюшка на Троицу попасти Мышку на лугу возле нашей пахоты.

— Тута? — показал Малашек.

— Тута. А я охотник был смотреть, как рожь на ветру течёт. Струи-то у ржи шёлковые: течёт. А пуще того любил с солнышком играть. Бежишь, а солнышко так и летит меж стеблями, а над колосьями — радуги... Вот лёг я на муравушку — теплынь, кукушки в лесу аукаются. Мышка травку пощиплет-пощиплет и на меня глядит: не заснул ли её сторож? А я на облака пялюсь. Облако на облако громоздится. На солнышко найдут — лучи россыпью. И ввысь, и во все-то стороны. Краешки у облаков — пламень белокипенный. А где густо — темно. И вижу — старец по облакам идёт. Белый, роста великого. Лошадка у него ну совсем как Мышка. Смотрю, старец-то облака пашет. Вспахал и пошёл по своему небесному полю... Сеет! Руку поднимет, в выси звёзд наберёт в горсть и мечет, и мечет. Веришь ли, Малашек, сморгнуть не успел, а над облаками нива золотая. Тут старец и поглядел на меня. Поглядел, ссыпал из колосков на ладонь себе зёрен и с небес-то мне кинул. Я ладони растопырил — все мимо! Но одно зёрнышко застряло меж мизинцем и безымянным, в ямочке.

Малах замолк, а Малашек затаился: великую дед тайну открыл. Сказал бы ещё, где у него спрятано зёрнышко, с неба упавшее.

— Показал мне Бог, может, и ангел Его, что мне делать на земле. — Малах, задрав бороду, глядел на облака и улыбался, как блаженный. — Вот и поныне твой дед — сеятель.

— А я? — спросил Малашек.

— Бог даст, и ты будешь сеятелем.

— Моему батюшке Бог не дал хлеб сеять.

— Твой батюшка из сирот. Ни двора ни кола. Пропитание добывал как птица небесная. Где крошку, где мошку. Но Господь милостью Савву не оставил.