Чтение онлайн

Даже Стана, которая никогда не слушала новостей, и то начинает пугаться. Телевизор она теперь включает чуть ли не каждый час, и лицо у нее после бурного всплеска известий становится пепельно-серым.

Проступают на нем ртутные тени вен.

Она тревожно моргает:

— Не понимаю… Что будет?..

Я объясняю ей, что ничего особенного не будет. Мир живет, как и жил, просто раньше ты не обращала на это внимания. А в действительности все это было уже и полгода, и год, и полтора года назад. В том-то и дело, что, по существу, ничего не меняется. И японского посла уже отзывали, это, помнишь, когда президент позапрошлой весной посетил Курильские острова. И манифесты разного рода печатали, и памятники всяческие взрывали. А этнические столкновения… ну, ты, видимо, подзабыла уже бунт футбольных фанатов в Москве. И даже шум, поднятый в связи с аварией на трубе, тоже был во время знаменитых “газовых войн” с Украиной. Каких только заявлений тогда не делали! И что? Изменилось хоть что-нибудь? Как жили, так и живем… В общем, не переживай из-за пустяков…

— Ладно, — делая глубокий вдох, соглашается Стана. — Не буду… Ты, наверное, прав…

Иной точки зрения придерживается Макар Панафидин. Он считает, что принципиально трансформировалась среда нашего обитания. Она стала динамичной, неустойчивой, зыбкой, непрерывно меняющейся, преобразующейся на глазах: ныне мы за три года проходим тот путь, на который ранее требовалось лет пятьдесят. Вот в чем тут дело. Скорость и масштаб изменений, скорость нарастания новизны так велика, что человек просто не успевает к ней адаптироваться. Он к этому биологически не способен. И потому люди уже давно махнули на все рукой. Им теперь абсолютно до лампочки: кто, что, каким образом, зачем, почему? Кто виноват, кто прав, что делать, куда бежать? Ничто не может привлечь внимания больше, чем на секунду. И если бы даже сейчас на Землю явились галактические пришельцы, то эта новость держалась бы в топе всего дней пять или шесть. Потом ее вытеснил бы очередной “звездный развод”, или скандал со взятками, или уникальная диета ацтеков, сжигающая избыточный вес. Мы превращаемся в рыхлую неопределенную массу. Мы объелись политикой, обещаниями, речами, проектами, проповедями. У нас уже вязкая каша вместо мозгов. Мы хотим одного: чтобы все они, все — куда-нибудь провалились…

Макар, к сожалению, знает, о чем говорит. Вот уже два или три года подряд он с упорством, достойным, по-моему, лучшего применения, пытается проводить митинги в защиту тридцать первой статьи конституции. Это той, которая предполагает свободу собраний и шествий. Практически после каждого митинга, естественно несанкционированного, его задерживают, упаковывают в милицию, по крайней мере, до следующего дня, накладывают потом штраф, пару раз даже серьезно поколотили. Якобы оказывал сопротивление стражам закона. А вообще, если говорить откровенно, то частично он и сам виноват: акции свои проводит в таких местах, что только диву даешься: — как его до сих пор не уконтропупили вообще? Метро “Гостиный двор”, например, две совмещенные станции, крупнейший пересадочный узел, шесть часов вечера, можно сказать, самый пик, давка в дверях, все торопятся с работы домой, а тут — крик, милиция, драка, столпотворение, вход перекрыт. Разумеется, кому это может понравиться? Но и у Макара есть, конечно, своя правота: если проводить митинги там, где это разрешает администрация города, их вообще никто не заметит. У него и так с трудом собирается человек двадцать пять, причем половина — члены его неформального объединения. Ребята, надо заметить, очень хорошие, иногда я заглядываю к ним на какой-нибудь политологический семинар: энтузиасты, готовые работать в сутки по пятнадцать часов, искренне убежденные, что делают большое и нужное дело. Глаза у них при этом так и горят: Россия вот-вот очнется от летаргии, в которую ее погрузили, сбросит с себя осточертевшую коррупционную тиранию, придут свобода, подлинная демократия, счастье…

Правда, видеться с ними слишком часто нельзя. Стоит лишь вдохнуть глоток воздуха, полный юношеского горения, стоит лишь услышать слова, рождающие откуда-то из души, как меня самого начинает охватывать губительно-романтическое настроение, хочется бросить все, чем я занимаюсь: своих никчемных сармонов, институт, гранты, доктора Моммзена, надутую Ираиду, даже Стана в этот момент отходит куда-то на задний план, и пойти вместе с этими удивительными ребятами — в темноту, за которой брезжит таинственный призрачный свет, где, возможно, зарождается нечто иное, где мы будем такими, какими нам предначертано быть.

Я знаю, что никогда на такой шаг не решусь. Мне не хватит отваги, чтобы пересечь невидимую черту, отделяющую жизнь от судьбы. Однако искушение чего-то иного все же настолько сильное, оно так мучает, тревожит, так выворачивает меня, что приходится, дабы остаться в здравом уме, ставить разного рода логические барьеры. В частности, замечать, что Макар Панафидин противоречит самому себе. Если люди не обращают внимания даже на такие катастрофические события, как взрыв гигантского газопровода, если их не волнует даже обозначившийся, пока, правда, в очень неопределенных чертах, распад страны, то что могут сделать митинги, собирающие лишь несколько человек? Какой в них смысл? Чем они могут привлечь? Еще одно мелкое стеклышко в путаной калейдоскопической круговерти.

Впрочем, с Макаром я в дискуссии не вступаю. И на митинги, куда он регулярно меня приглашает, тоже, разумеется, не хожу. У меня, знаете ли, хватает своих проблем. Один Леха-Бимс, с его заморочками, заменяет целый джаз-банд.

Появляется он на нашей площадке месяца три назад. До сих пор квартира, примыкающая к моей, больше года стояла совершенно пустая. Кто там виртуально наличествовал, меня, честное слово, не интересовало. И вдруг однажды дверь своим ключом открывает некое существо.

— Здравствуйте, я — ваш новый сосед!..

Меня будто хлопают по голове. Представьте себе: ярко-зеленые шорты в полосочку, красная майка с загадочным логотипом “Гугол”, фиолетовый частокол лохм на башке, в ухе — серьга, с шеи свисает цепочка, на которой покачивается сюрикен. В таком виде на улицу выйти — побьют. Впрочем, Леха, как выясняется, на улицу особо и не выходит. Раз в два дня тощий чудик, по-видимому, один из его сетевых друзей, упакованный в синий халат, чем — то похожий на мумию, доставляет ему коробку, где находятся штук пять здоровенных пицц, бутылочки “Спрайта”, мятная карамель.

Ничего другого Леха не признает.

— Зачем мне что-то еще?

Так что в наружном мире у Лехи дел нет. Зато в Интернете, где Леха ежедневно проводит по восемнадцать часов, он нарасхват. Одних личных ников у него, наверное, штук сорок пять. Он активный участник нескольких больших социальных сетей, модератор трех или четырех сообществ размером поменьше, мелькает на форумах, в блогах, в случайных тусовках, черт знает где. Как это он до сих пор не свихнулся? Нет, не свихнулся, энергии в нем хватает на четверых. Сближаемся мы с ним очень быстро, и уже недели через две — через три Леха, вероятно, почувствовав, что меня можно не опасаться, откровенно рассказывает, что скрывается здесь от армии. Сунулся этим летом в какой-то продвинутый институт, завалил по глупости, теперь надо где-то перекантоваться. В самом деле — не в военкомат же идти.

— А как же — “родину защищать”? — интересуюсь я.

— Ой, ты только эту хламидию не гони, — отвечает Леха. — Родине я абсолютно не нужен. Иначе она не пыталась бы сдать меня, классного специалиста, в этот пришибленный секонд-хэнд…

Под “секонд-хэндом” он подразумевает армию.

В общем, мировоззрение Лехи можно сформулировать так: где компьютер — там и родина.

От этого он не становится менее симпатичен.

Разве что раздражает тем, что иногда путает день и ночь. Может, например, позвонить в четыре утра, убежденный, что это — разгар рабочего времени.

Я в таких случаях спрашиваю:

— Ты на часы смотрел?

— А что?

— А ты посмотри…

— Бимс!.. — через секунду говорит Леха.

И еще меня раздражает его непрошибаемый пофигизм. Выступает, к примеру, по телевизору президент, Леха тут же кривится: фу-у… Нашел, кого слушать!.. Взорвался газопровод. — Ну, взорвался, так что? Между прочим, красиво горит… Страна постепенно разваливается. — Да ничего с ней не будет, не переживай… Ничто его не берет. Такой беззаботный призрак компьютерного зазеркалья. Такой мотылек, порхающий в коммуникационных просторах сетей. Мне кажется, что судить его по нашим меркам нельзя: он живет согласно законам, о которых мы представления не имеем. Иногда я его просто побаиваюсь, потому что при всей эльфийской любезности, которой Леха и его загадочные друзья неизменно меня удостаивают, ждут они в действительности лишь одного: когда мы, ископаемые, мастодонты, наконец вымрем, освободив этот мир для них. Когда мы в конце концов отсюда уйдем, загнемся, перестанем, бимс, путаться под ногами, когда мы наконец выдохнемся и сгинем вместе с раздражающей кутерьмой наших мелких смешных проблем. И когда наконец их стремительно расширяющийся виртуал полностью сольется с реальностью — так, что уже невозможно будет отличить одно от другого…

— Леха, я тебя правильно понимаю?

— Кто его знает… Там будет видно… Бимс!..

В общем, разных событий у меня в жизни хватает. Говоря откровенно, я бы даже хотел, чтобы их было несколько меньше. Однако если все это аккуратно суммировать, если сделать поправки и вывести предварительный результат, то в итоге обнаруживается такой мощный плюс, что сердце у меня начинает подпрыгивать от восторга.

Я, оказывается, и в самом деле что-то могу.

Я, оказывается, способен во тьме прошлых веков зажечь собственную свечу.