Чтение онлайн

Глава 2 Единство в духе и истине

В начале ХХ столетия перед царским правительством уже неотложно встала задача коренной перестройки государственного здания страны. Объем предстоящих строительных работ и сложность их выполнения востребовали от власти не только государственной воли и энергии, но и высоких профессиональных качеств архитектора и реставратора. Приходилось обновлять стены, одновременно укрепляя и фундамент, строить новое на старом, старательно выбирая из старой кладки прогнившие кирпичи и в то же время, осторожно и постепенно разрушая старую опору, успевать наращивать новую.

Между тем времени на раскачку у царя не было: колесо мировой истории ускоряло бег, посылая все новые и новые вызовы русскому самодержавию. В России грянула революция, и имперская бюрократия, не выдержав ее удара, словно огромный айсберг, стала неумолимо разрушаться, грозя потянуть ко дну весь Русский корабль. В столь неблагоприятных для преобразований условиях Николай II, тем не менее, сумел направить государственный корабль на новый курс: в стране начались знаменитые столыпинские реформы.

Еще перед революцией царь искал энергичных и решительных управленцев. Николаю нужны были талантливые помощники, готовые к нестандартным решениям и смелым государственным шагам. Не удовлетворившись поиском таких людей среди высших сановников, царь обращает пристальное внимание на губернаторов. Тогда-то и оказалась в фокусе его внимания фигура саратовского губернатора Петра Столыпина. Уже после первого года смуты государь назначает его министром внутренних дел, а через два с половиной месяца саратовский провинциал становится первым министром страны.

Сближение царя со Столыпиным происходило именно в тот критический для власти период, когда отчетливо стала проявляться неспособность русской бюрократии к социальному регулированию и организации. «Говорят много, но делают мало; все боятся действовать смело, – писал Николай II матери, – мне приходится всегда заставлять их быть решительней… никто у нас не привык брать (дело. – Д.С.) на себя, и все ждут приказаний, которые затем исполнять не любят…»[61]

В декабре 1905 г. государь смог собственными усилиями сбить революционную волну, однако полностью успокоить разразившуюся в стране бурю в одиночку не получалось. К тому же ожидался новый шквал. Только с приходом Столыпина удалось восстановить окончательно долгожданный порядок. Новый премьер стал своего рода камертоном идей государя, с помощью которого царские решения из программных заявлений стали быстро переводиться в область практических дел. Царь обрел в Столыпине точку опоры для более твердых и решительных шагов.

«… Я видел Столыпина… – писал Николай II матери в сентябре 1906 г. – Его мнение (о положении в стране. – Д.С.) положительное, слава Богу, и мое также. Страна становится спокойнее. Наблюдается здоровое стремление к порядку, и нарушители мира подвергаются общественному осуждению»[62]. По словам французского писателя и историка Анри Труайя, чем энергичней Столыпин в дальнейшем боролся с революцией, тем больше укреплялось царское доверие к нему[63].

Испытания революционного лихолетья еще более сблизили царя и премьера. В условиях беспрерывной газетной лжи и угрозы террористических покушений они постоянно страховали и оберегали друг друга, защищая от смертельной опасности и общественной клеветы. Отсюда и то «исключительное доверие», возникшее между ними: ведь в жертву приносились их честные имена, собственные жизни, жизнь родных и близких и судьба самой дорогой на земле святыни – судьба России.

«Я знаю и не забуду, – обращался Петр Аркадьевич в телеграмме к представителям дворянства 15 ноября 1906 г., – что долг мой – сделать все, что в силах моих и разумении, для успокоения и упрочения обновленной Родины… что слава моя – жить и умереть за моего Государя»[64].

Как известно, Столыпин считал недопустимым выступление Николая II перед I Государственной думой[65]. Чтобы имя монарха не было замешано в распрях и столкновениях с революционной Думой, Столыпин и другие министры принимают на себя всю тяжесть борьбы с непримиримой оппозицией. «… Все мои мысли и стремления, – писал 10 декабря 1906 г. Столыпин Николаю, – направлены к тому, чтобы не создавать Вам затруднений и оберегать Вас, Государь, от каких бы то ни было неприятностей»[66].

В свою очередь царь не раз защищал премьера от нападок правых реакционеров, проявлявших с каждым годом столыпинских реформ все большее недовольство правительственным курсом. Государь не только неизменно выражал Столыпину свою благосклонность и добрую волю, но и морально поддерживал его в периоды правительственных кризисов.

Еще больше объединила царя и премьера общая для них смертельная опасность. «К 1905 году, – пишет историк и правозащитник Альфред Мирек, – в США огромным тиражом была выпущена и разослана поздравительная открытка, изображавшая раввина с жертвенным петухом в руках. На шее петуха была нарисована голова Николая II»[67]. Это был открытый вызов, так как в соответствии с ритуалом жертвенному петуху отрубали голову. Такая открытка была прислана и Николаю II[68]. Вскоре за наглой угрозой последовали конкретные действия: только с 1905 по 1907 г. на царя готовилось не менее десятка покушений[69].

Как министр внутренних дел, Столыпин делал все возможное для защиты жизни государя. Подведомственное ему охранное отделение работало на опережение намерений террористов. Благодаря ее оперативным действиям и агентурным сведениям не раз удавалось спасти жизнь императору. Однако даже эти профессиональные усилия могли быть тщетными, если бы не вера царя в Божью помощь и защиту. В этой вере Николай II был един со Столыпиным, который тоже вручил свою жизнь и судьбу промыслительной Божественной деснице.

В 1908 г. революционеры предприняли новую попытку цареубийства. Боевая организация социалистов-революционеров завербовала двух матросов из команды крейсера, куда должен был прибыть Николай. Провокатор и двойной агент Азеф, готовивший злодеяние, не стал предупреждать об этом полицию. Он передал матросам револьверы и получил от них прощальные письма, которые обычно оставляли боевики, шедшие на верную смерть. Казалось, при подготовке покушения террористы предусмотрели все до мельчайших подробностей, но не учли главного – одухотворенной личности императора. Николай обошел строй матросов, беседуя в числе других и со злоумышляющим убийцей, – и этот «убийца» смотрел на государя как завороженный. Когда смотр закончился и император покидал крейсер, команда кричала ему вслед «ура», а растроганный разговором с царем террорист плакал. На расспросы изуверов, заказавших ему цареубийство, матрос ответил: «Я не мог… Эти глаза смотрели на меня так кротко, так ласково…»[70]

В следующем, 1909 году группа, отколовшаяся от эсеровского ЦК боевиков, подготовила террористку-камикадзе для убийства царя. Мадам Ю. Мержеевская (Люблинская) должна была бросить императору букет с бомбой. Покушение не состоялось по чистой случайности – террористка опоздала на поезд[71].

Во время пребывания императора в Севастополе в 1909 и 1910 гг. товарищ министра внутренних дел генерал П.Г. Курлов обратился к П.А. Столыпину с просьбой доложить государю о необходимости исключить из программы его императорского величества визитов посещение военных кораблей, среди команды которых наиболее сильно выражалось антиправительственное настроение. Государь в резкой форме отверг эту просьбу и в течение нескольких дней посетил все суда без исключения[72]. Риск оказался оправданным: встреча с матросами вызвала подъем патриотических чувств по всему Черноморскому флоту, подбодрив и самого императора.

Николай, прошедший суровую армейскую школу, всегда мужественно исполнял свой государственный долг, даже когда наступала минута смертельной опасности для всей его семьи. «Это было не во дворце, а в императорской вилле, на берегу Финского залива, – вспоминал министр иностранных дел А. Извольский. – Напротив нее, в 1,5 версты находится крепость Кронштадт. Я сидел возле Императора за маленьким столом. Сквозь широкое окно вдали виднелись кронштадтские укрепления. Пока я докладывал Императору о текущих делах, слышалась все усиливающаяся канонада (речь идет о Кронштадтском восстании в августе 1906 г. – Д.С.).Император слушал меня внимательно и, по своему обыкновению, задавал мне ряд вопросов. Словом, он интересовался малейшими подробностями моего доклада. Поглядывая на него украдкой, я не обнаруживал на его лице ни малейших следов волнения»[73].