Чтение онлайн

"Виновен" - такой приговор вынес военный трибунал по делу бригадного генерала Билли Митчелла, оформленный должным образом. Отпечатанное на казенной бумаге решение суда увез государственный чиновник в сопровождении специальной охраны. Журналистам дали поглядеть только на заключительную часть документа. Остальное - секрет, не для глаз этих "разносчиков сплетен", как позволил себе заметить шеф охраны. Журналисты не обиделись. Неизвестно, что позорнее: толковать, распространять сплетни или фабриковать их.

Процесс, намеченный на конец 1925 года, многим в США представлялся необычным. Уже хотя бы потому, что в состав суда над генералом Митчеллом, которому предъявлялось обвинение в оскорблении командования вооруженными силами США, входил его друг генерал Макартур. Пикантная деталь. Кто же такое придумал? В Соединенных Штатах и в описываемые времена о генералах нельзя было сказать: "раз, два и обчелся". Почему обязательно надо было назначать Д. Макартура?

Вызывал некоторое удивление и другой вопрос: почему Дуглас Макартур не отказался? Ах, да! Он был уверен, что соглашается на благородную миссию прийти на помощь другу, ибо защищать его - это защищать истину. Если, конечно, деятельность Митчелла не наносила ущерб интересам США, престижу страны. В противном случае такая деятельность не может претендовать на истину. И защищать ее аморально, непатриотично. Тогда Макартур "обрекается на душевные муки". Зато он сможет во всеуслышание повторить бессмертную фразу Платона.

О подлинных мотивах действий организаторов судебного процесса и тех, кто в нем участвовал, сказать однозначно, просто весьма нелегко. Так же, как и ответить в какой-то степени на недоуменные вопросы, связанные с поведением Д. Макартура. Для этого надо представить себе морально-политический климат, который складывался в Соединенных Штатах после первой мировой войны.

Несмотря на тщеславие американской буржуазии, ее претензии обеспечить везде и всюду за Вашингтоном последнее слово, в Соединенных Штатах принимается (не законом, конечно) новое политическое летосчисление - до российского Октября 1917 года и после российского Октября. Вслед за штурмом Зимнего произошли демократические и рабочие революции в Германии, Австро-Венгрии, Финляндии, состоялись крупные выступления трудящихся в США, Великобритании, Франции, Италии, Японии. Начался подъем национально-освободительного движения. Крупнейшим историческим событием явилось возникновение коммунистических и рабочих партий и образование Коммунистического Интернационала. Империалистические державы, закрепив передел мира, осуществленный в первой мировой войне, системой версальско-вашингтонских договоров, принялись за создание общего фронта, чтобы вести борьбу против Советского Союза, прогрессивных сил в своих странах, национально-освободительного движения.

Еще накануне первой мировой войны американская реакция предпринимала меры, чтобы "скрутить в бараний рог социалистов и пацифистов". При этом активно использовался "патриотический фактор". В результате лидера социалистов Юджина Дебса предали суду по обвинению в "подстрекательстве к мятежу". Вслед за ним за решетку были отправлены рядовые пацифисты, либералы, сторонники идей социальной справедливости. Сотни! Тысячи! Американская буржуазия рассматривала приближение войны и саму войну как удобный случай, счастливый шанс, чтобы под знаменем шовинизма усилить эксплуатацию, оправдать политику экспансионизма, которую можно было сформулировать примерно так: "не только Америка для американцев". В первые дни первой мировой войны всячески насаждались антинемецкие настроения, выходцы из Германии подвергались остракизму, произведения композиторов с берегов Рейна вычеркнули из радиопрограмм, гамбургские сосиски переименовали в "сосиски победы" и т. д.

Однако немецкий бюргер в США облегченно вздохнул, когда после Октябрьской революции в России американская пропаганда перенесла свой огонь и заговорила о "красной опасности". "Красная опасность", отмечает американский публицист Р. Гоулдстон, автор книги "Великая депрессия", использовалась для того, чтобы обескровить рабочее движение, разрушить профсоюзы, подорвать любые попытки к проведению глубоких социальных реформ. Как программа, как знамя, как молитва была поднята речь генерального прокурора А. Митчелла Палмера (1920 г.):

"Пламя революции, подобно пожару в прериях, накидывается на каждый американский институт законности и порядка. Оно прогрызает свой путь в дом американского рабочего. Уже остро-злые языки революционного жара лижут алтарь церквей, быстро перескакивают на школьный звонок, проползают, подобно гадам, в священные уголки американских семей, стремятся заменить брачные узы и клятвы верности распутством".

Антикоммунизм в США весьма сложное, неоднозначное явление и к тому же не столь легко, как кажется на первый взгляд, объяснимое. Если бы оно ограничивалось речами Палмера, было бы все значительно проще. Но эта модель, эта вариация антикоммунизма самая распространенная и, пожалуй, самая живучая - не единственная. Антикоммунизм многолик, а порою и незаметен.

Не может не занимать вопрос, как удалось привить, если не ненависть, то неприятие коммунизма, миллионам. При этом я оставляю в стороне учебники по антикоммунизму, лекции в Вест-Пойнте, университетах, не касаюсь материалов прессы, не останавливаюсь на тех неудачах, ошибках, извращениях ленинского учения, допущенных в Советском Союзе и, конечно же, широко использующихся идеологическими апологетами капиталистической системы. Все это, понятно, давало свой "антикоммунистический эффект". Но вот почему питали симпатии и любовь к Макартуру тысячи американцев, четко себе представляющие, что он воинствующий антикоммунист?

Необходимо сказать, что с самого начала американские идеологи нащупали струну в душе своих соотечественников, которая сделала "антикоммунистический концерт" доступным самым широким слоям общества... Как игра духового оркестра в парке. Прежде всего следует помнить об американизме. Он породил нечто большее, чем американский национализм. К началу XX века в Соединенных Штатах уже укоренилось, более того, превратилось в великодержавное высокомерие чувство гордости, рожденное достижениями в области науки, техники, бурным ростом городов, развитием сельского хозяйства. Казалось, страна прочно выходит на роль ведущей державы в мире. Во всех областях. И вдруг замертво падает на землю двуглавый орел. Вдруг первой становится Россия, она выхватывает знамя лидера прогресса у Соединенных Штатов. Россия мгновенно на эпоху опередила США, граждане которой уже привыкли к "лидерству", к тому, чтобы везде "быть первыми". Естественная реакция носителя американизма - неприязнь к России. Произойди такое событие в Габоне или в Голландии, Панаме или Индонезии, американский обыватель испытал бы к габонцам, индонезийцам, панамцам или голландцам такие же чувства, какие будоражили, тревожили, вызывали недобрые мысли в связи с революцией в России. Такие настроения подогревались откровенными симпатиями многих американцев к Советской власти - мыслимо ли, янки записываются в Красную Армию!

В результате под эгидой американизма собираются носители разных идей, которые прежде соперничали между собой, примыкали то к правым, то к левым. Американизм - против коммунизма, победившего в России, "стране дикой", лишенной таких понятий, как христианство, милосердие, доброта. Этот антирусский фактор антикоммунизма действует до сих пор.

Есть и еще один момент, объясняющий, почему антикоммунизм завоевывал на свою сторону людей, которые в принципе по своей природе должны были скорее принять идеи справедливости, чем отвергать их. До Октябрьской революции мир представлялся американцу как единое целое, сложенное из многих элементов. Конечно, возникали споры о том, что должно быть главным в этом мире. Ну, скажем, духовное или материальное начало? Должна ли в нем царить свобода или необходимость? Но основное здесь - практические последствия. Если в том или другом случае при капитализме и социализме обеспечиваются интересы личности (а именно это обещают идеологи капитализма, именно это один из лозунгов коммунистов) или, точнее, как рассуждает практический американец, главная цель - обеспечение на деле в сегодняшней и завтрашней жизни интересов человека, то зачем споры, борьба, тем более революция? Да еще такая, какая произошла в России. Не лучше ли, не безопаснее ли держаться в стороне от Москвы, тем более что оттуда либо вовсе не поступала информация, либо такая, что волосы становились дыбом.

Да, следует отдать должное американским организациям и службам, занимающимся общественным мнением. Им удалось при сохранении видимости свободного потока и обмена информацией воздвигнуть перед сообщениями из СССР невидимую, но весьма эффективную "великую американскую стену", которая в случае необходимости приобретала функции фильтра. В результате, отмечает автор "Великой депрессии", из тысячи американцев едва ли нашелся хотя бы один, кто бы не путал понятие "большевик" с "балериной Большого театра".

Параллельно укреплялся, модернизировался репрессивный аппарат, главную часть которого составляли вооруженные силы. С согласия президента США генеральный прокурор арестовал под новый, 1920 год еще 6000 американцев. Большинству из них не смогли предъявить никаких обвинений.

Да и как докажешь, что выражающий недовольство ростом цен или безработицей - агент Москвы?

Однако отрицание, наказание за крамолу - еще полдела. Их следовало дополнить - дать носителю американизма свежие, нетрадиционные моральные ресурсы. Перед первой мировой войной наука переместила религию в другую плоскость. Ведь человек узнал: чтобы уберечься от молнии, ему надо не приносить в жертву ягненка, не подвешивать на грудь амулет или молиться богу, а ставить громоотвод. Но вот свершается Октябрьская революция. Как ее понимать, как устоять перед влиянием новых идей? Первое, что приходило в голову,- религия. И действительно, наблюдается оживление верований. Возвращались в лоно церкви те, кто, удовлетворившись громоотводом, решил, что пора вообще прекратить бить поклоны. Теперь перед лицом новой и непонятной беды снова нужен всевышний. Бог становится выгодным для борьбы с коммунизмом. С виноватым видом человек снова обращает взоры к религии. Это, конечно, утешение, но не громоотвод. Вот почему после Великой Октябрьской социалистической революции в Соединенных Штатах усилились поиски идей, доктрин, которые бы могли, выстроившись в систему, стать противовесом марксизму. Тем более что марксизм отныне стал выступать не только как теория, но и руководство для практических действий. Одного американизма уже стало не хватать.