Сторож брату своему
Шрифт:
И пролаяла над толпой:
– Отнесите тела на холм, в старую каабу, их обглодают звери и ветер. С мертвецами положите все неправедно нажитое имущество, подаренное глупым халифом. Налагаю заклятие – это золото не достанется никому из живущих. Справедливость восстановлена. Радуйтесь!
И площадь снова вскинулась и опала в благодарных поклонах.
Нахль, тот же день
На помосте во дворе бойко играли музыканты: один бил в дарабукку, второй посвистывал на флейте, третий отчаянно терзал струны лауда. Певичка – из дешевых, ярко накрашенная и едва одетая – извиваясь, проводила ладонями по грудям и пела:
Не могу я опомниться от безумной любви,Стало сердце мое безразлично к упрекам, к мольбе,Днем и ночью меня постоянно забота грызет,И ничем отступиться от муки моей не могу!Если вылечить сердце невозможно от этой любви,То тоска пересилит и погубит меня! [18]Сайф ибн Дарим стоял на террасе и счастливо пошатывался от выпитого. Парчовый лиф сполз с одной из смуглых грудок певицы, обнажая розовый сосок.
18
Цит. по «Жизнеописание доблестной Фатимы». Москва, «Наука», 1987.
– Вах, роза, вах, роза садов, черноокая гурия рая! – зацокал языком почтенный Марзук, содержавший этот просторный дом у базара.
Девица развела руки и затрясла выпуклым животом с прекрасными складками – золотые динары, нашитые на пояс прозрачных шальвар, призывно забрякали.
– Клянусь разводом моих жен и освобождением моих рабов! – воскликнул Сайф ибн Дарим. – Я войду к этой женщине!
– Динар на поясок, – умильно улыбнулся господин Марзук.
– Иии-ик… – счастливо икнул Сайф. – Непременно!.. Еще вина! И несите же, наконец, сочных, жареных цыплят!..
Его снова шатнуло.
– Я должен облегчиться, – строго сказал бедуин сам себе и принялся задирать подол рубахи.
– Эй, братец! – окликнул его из глубины дома младший, Гитриф. – Ты теперь большой человек, шейх благородных бану килаб! Разве можно такому благородному, обладающему имуществом мужу мочиться на землю? Вели подать себе таз, как то делают образованные люди из города!
– А и правда! – обрадовался умному совету Сайф. – Несите посудину!
И, покачнувшись, сильно махнул рукой – кстати, зря, чуть с террасы не рухнул.
С медным тазом уже ковылял один из бану килаб – старик хромал, припадая на высохшую ногу, с выражением крайней преданности на лице.
– Живей, калека! – рявкнул второй брат, Харис.
И облизнул выпачканные в мясном соусе пальцы.
Когда бедуин с тазом подковылял под самую террасу, стало видно, что это вовсе не старик – просто худой, оборванный человек с голодными глазами. Он встал на колени перед сыном Дарима и, преданно сверля Сайфа глазами, приподнял таз.
– Вот вы порицаете меня за вино, – строго попенял невидимым попрекателям Сайф, – а оно очищает мою мочу и делает ее подобной серебру!
И пустил в подставленный таз струю. Та с треньканьем забила в медное дно, брызгая и орошая лицо и одежду хромого. Наконец, Сайф с облегчением вздохнул и оправил рубашку.
– Ну-ка прочитай мне что-нибудь, о Джундуба! – милостиво кивнул он утирающемуся подавальщику таза.
Тот мгновенно вскинулся, простер к Сайфу руки и продекламировал:
Деяния ваши прекрасная мудрость лелеет,Одно лишь достоинство ими навеки владеет!Так светел ваш лик и сияет красой неземною,А скупость и низость ваш дом обошли стороною,Вы дарите прежде, чем гордый попросит об этом,Мечом защищаете честь перед всем белым светом! [19]19
Цит. по «Жизнеописание доблестной Фатимы». Москва, «Наука», 1987.
Сын Дарима с удовлетворением кивнул:
– Хорошие стихи, о Джундуба!
И обернулся к брату:
– Брось ему кость с остатками мяса!
Харис пожал плечами, выудил из блюда баранью лопатку и швырнул благодарно кланяющемуся подавальщику. Тот сноровисто поймал косточку и с жадностью вцепился в хрящик зубами.
Сайф расстроенно покивал:
– Смотри, о Марзук, что судьба делает с людьми! Вчера он был шейхом благородных бану килаб, а сегодня – последний нищий, беднее любого раба в нашем становище!
Содержатель дома горестно покивал, оглядывая жадно лижущего соус беднягу, и с чувством продекламировал:
Любая жизнь ведет к небытию,И это надо вытерпеть, как боль!И, снова горько покивав, отхлебнул из чашки. Воистину, печальная история благородного Джундубы стала притчей среди детей ашшаритов! Удача изменила благородному воину… Сначала в битве с храбрым Джаффалем он потерял любимую жену, несравненную красавицу Катталат аш-Шуджан. А потом в свирепой схватке с племенем харб люди бану килаб потерпели поражение, а шейх Джундуба упал с коня со стрелой в ноге. С тех пор нога его высохла, и бану килаб забрали у него весь скот, женщин и имущество и избрали шейхом удачливого сына Дарима…
Воистину, человек несомненно бессилен, и судьба его написана среди звезд! Такой благородный, славный муж превратился в подавальщика при господине! Горе, какое горе!
Джундубу с поганым тазом тем временем пинками погнали прочь.
А певичка, вихляя звенящими бедрами, спустилась с помоста и, покачивая задком, пошла через двор к Сайфу.
Тут во двор сунулся черный невольник и громко объявил:
– Мир тебе от Всевышнего, о благородный господин! Почтенный кади велел передать, что распутницу Рабаб вывели из ее места и тащат к яме для побиения камнями! Просит пожаловать, о благородный господин!
С улицы и впрямь донеслись радостные вибрирующие крики женщин, нестройный гомон толпы и топот. Весь Нахль бежал к окраине – совершение справедливости есть долг каждого правоверного!
А певичка тем временем поднялась по ступеням, остановилась в шаге от Сайфа и кокетливо прикрыла нос алым шарфом. Смуглые, покрытые испариной груди призывно колыхались под тугим парчовым лифом.
Сайф улыбнулся и взял женщину за голое плечо:
– Потом… Сначала дела любви, потом дела смерти, о раб! Так и передай своему господину…
И повлек кокетливо хихикающую певичку в комнаты. А братья – все девятеро – дружно потребовали еще вина.
Ахнув, Сайф уперся пятерней девчонке в лоб и с силой отпихнул от себя:
– Что это ты намерена делать со мной, о скверная?!
Та подняла голову и непонимающе вытаращилась, пальчиком поправляя чуть размазавшуюся помаду.
Сайф скосил глаза вниз – вот не хватало еще, чтоб на зеббе у него помаду увидели! Чего только не выдумают городские! Нет, ему, конечно, рассказывали, что городские женщины – не такие, как в становищах, и бесстыдны в любви, но не до такой же степени!..