Сторож брату своему
Шрифт:
Вино ударило в полукруглое дно пиалы тугой струей и вишнево вспенилось. Шамс ибн Микал приставил к халифу собственного виночерпия, и аль-Амин, поглядывая на разрумянившегося мальчика, чувствовал – его гнев тает, как шербет под лучами солнца. Воистину, наместник Фейсалы заслуживал прощения, и даже награды – ибо щедрость похвальна между людьми и угодна Всевышнему.
Юный невольник поймал взгляд Мухаммада и зарделся еще больше. Мальчика звали Экбал – что на фарси значило «счастье». Аль-Амин не сомневался, что его счастье близко, а имя пахнущего розовым маслом красавца обещает ему роскошную ночь.
– Воистину, этой ночью эмиру верующих не понадобится жаровня, – расплываясь в сахарнейшей из улыбок, закивал наместник со своей подушки.
Аль-Амин кивнул Шамсу – и милостиво улыбнулся.
Тот просиял.
И умело скрыл вздох облегчения – парсидский шельмец чувствовал, что халиф все еще не в духе. И правильно чувствовал! Я тебе покажу, кто здесь настоящий хозяин, лизоблюд ты парсидский.
Отхлебнув из чаши, аль-Амин снова повернулся к своему надиму:
– Ты говоришь туманными намеками, о Шамс. Объясни же мне, чем так опасен нерегиль именно в Фейсале?
Ибн Дурайд замялся – и стрельнул хитрыми глазенками в сторону Шамса, развалившегося на ковре среди подушек. Их разделяло не менее пяти шагов, но аль-Амин понял намек и склонил голову поближе.
– Здешние жители боготворят Тарика, – заговорщически придвигаясь к уху халифа, забормотал знаток ашшари.
– Хм, – протянул аль-Амин.
Похоже, грамматист собирался поведать ему черствые новости.
Ибн Дурайд был уже в изрядном подпитии – впрочем, Мухаммад тоже. Но все равно старика следовало послушать – мало ли, может, выяснится еще что-нибудь.
– Так что ж ты мне плел, что хорасанцы его ненавидят? – громко ответил он на дурацкий шепот надима.
– Хорасанец хорасанцу рознь, – важно поднял палец ибн Дурайд. – Нерегиль сжег и разорил Нису и Харат, но Фейсалу он спас от джунгарского набега!
– Тьфу ты пропасть, – начал сердиться аль-Амин. – Ты путаешь меня, о Шамс! Кто как не джунгары шли в его войске?
– Это потом! – отмахнулся рукавом старый грамматист. – А сначала он защитил Хорасан от их набега – а главное сражение случилось как раз у стен Фейсалы!
– Тьфу на вас и вашу путаную историю, – зевнул аль-Амин. – Ну так и что с того?
– Ну как же, о мой халиф, – всплеснул руками ибн Дурайд. – Они теперь называют его спасителем города, – и, понизив голос, добавил: – И беспрекословно исполняют все его приказы.
– Угу… – прищурился халиф.
– А еще… – Тут ибн Дурайд и вовсе перешел на шепот. – …Они называют его новым Афшином.
– Кем? – округлил глаза аль-Амин.
Вот это новости!
– Афшином. Афшином ибн Кавусом. Парсы шепчутся, что в нерегиле возродился его дух. Мстительный, о мой халиф…
И старый грамматист сделал страшные глаза и прикрыл ладонью морщинистый рот.
Ах, вот оно что… Мстительный дух Афшина. Что ж, это имя Мухаммад знал. Знал очень хорошо. Да и поискать нужно было человека в халифате, который ничего не знал бы о величайшем из полководцев аш-Шарийа – и о том, как закатилась звезда его славной – и страшной – судьбы. Воистину, правильно сказал поэт:
Никто не властен спастись от того, что будет:Смерть и днем придет, и ночью разбудит. [6]6
Рассказывают, что эти стихи произнес Джафар Бармакид в ночь перед казнью.
Со дня смерти Афшина прошло больше века, но его помнили – и каждый раз, когда его имя начинало передаваться из уст в уста, это было сродни явлению кометы на окровавленном небе.
Говорили, что халиф Умар ибн Фарис – да будет доволен им Всевышний! – казнил Афшина по ложному обвинению: князь Ушрусана не участвовал в заговоре принца Аббаса. И уж тем более не изменял истинной вере – потому что был и оставался язычником. Еще говорили, что, умирая в темнице – Афшина по приказу халифа уморили голодом, – полководец проклял своих палачей, и то проклятие десятилетиями тяготело над Аббасидами, пока последний из них не сошел в могилу. Рассказывали, что при дворе халифов имя Афшина находилось под запретом – знать, не хотели будить спящее лихо… Впрочем, эти предосторожности не слишком Аббасидам помогли.
И вот теперь призрак из темного прошлого вновь тревожит покой верующих. А ведь они и впрямь похожи – нерегиль и Афшин. И тот и другой язычники, чужаки для всех. И так же, как Афшин, нерегиль либо плетет заговор – либо превращается в орудие заговорщиков: уж больно парсы вокруг него суетятся. А парсам лишь дай волю – они тут же отыграются за все прошлые обиды. В Ушрусане до сих пор ашшариты не селятся – после казни Афшина местные такие погромы устраивали, что пришлось армию посылать. А последний бунт – кстати, горцы подняли мятеж под кличем «Смерть убийцам!» – и вовсе удалось подавить всего несколько десятилетий назад, причем ценой большой крови…
Но как бы там ни было, даже если никакого заговора нет и в помине, нерегиль заслужил наказание по другой причине – причем по той же, что и Афшин. И тот и другой взяли слишком много воли и… слишком много власти. А такая власть может быть только у эмира верующих. Как правильно говорят парсы, «иль шах убивает – иль сам он убит».
– Новый Афшин, говоришь… – усмехнулся аль-Амин, поглаживая бородку.
Ибн Дурайд скорбно покивал – мол, такие языки у здешних твоих подданных, о мой халиф, метут как помело, незнамо что говорят и Всевышнего не боятся…
Ну что ж, настало время проучить гадину. Аль-Амин хлопнул в ладоши:
– Эй, Буга!
Начальник отряда его охраны, огромный тюрок по кличке Бык, вдвинулся в широкие двери зала. Разговоры стихли. Гости заерзали на подушках, испуганно поглядывая то в сторону аль-Амина, то на чудовищных размеров тушу гуляма.
Буга, красуясь, сложил на груди здоровенные, бугрящиеся мускулами ручищи.
– Приведите сюда Тарика, – сладко улыбнувшись, приказал аль-Амин.
– На голове и на глазах! – проревел гигант, неловко склоняя толстенную шею.
На самом деле шея у Буги не гнулась – слишком коротка была для поклона – и тюрку пришлось нелепо присесть. Махнув рукой воинам, он выпятился из дверей.
В пиршественном зале стало очень тихо. Даже певички съежились и сидели испуганной стайкой, прижимая к себе лютни.
Аль-Амин с удовлетворением оглядел умолкших гостей. Люди отводили глаза, неловко поигрывая чашками или концами поясов. Шамс ибн Микал сидел теперь прямо, очень прямо, опустив враз осунувшееся лицо и ни на кого не глядя. Ага, боитесь, суки… Боии-иитесь… И правильно делаете. Он им сейчас покажет «господина». Он им сейчас покажет, кого они должны слушаться, чьи приказы исполнять.