Чтение онлайн

И вновь Хэн отложил книги, поднялся из-за загромождённого стола и подошёл к распахнутому окну. Он намеревался просто дать глазам передышку, ибо не ждал от того явления никаких изменений, кроме возросшей высоты. Как же поразился чародей, обнаружив, что видение преобразилось во второй раз и куда диковиннее, чем в первый. Теперь головоподобная сфера действительно стала головой, подпираемой плечами монструозного туловища, до талии скрытого горизонтом. Чудовищность туловища выражалась не только в размерах, но и в том, что голова оказалась самой человекоподобной его частью. Скрещённые на груди руки выглядели длинными и тонкими, словно паучьи лапки, и было их не меньше, чем у сороконожки. А брюхо, выглядывающее из-под тех рук, ещё меньше походило на человеческое.

Как бы ни изумила Хэна прошлая метаморфоза, это ничего не значило по сравнению с тем, что он ощутил теперь. Ибо трепет от созерцания простого материального феномена — ничто, по сравнению с благоговением, когда находишься в присутствии бога. Нет сомнений, ничем иным это явление оказаться не могло. Лишь божеству по силам было бы достигнуть такой величины или так мало считаться с законами биологии. Но какого именно бога? На этот вопрос Хэну требовалось немедленно отыскать ответ, ибо лишь так удалось бы приоткрыть причину такого сошествия. И оттого чародей в третий раз обратился к книгам. На сей раз объяснения Хэн искал в самих богах. Но и здесь книги не дали ему вожделенных знаний. Упоминались боги, что расхаживали среди людей в человеческом облике, в совершенстве уподобившись человеку. Упоминались боги, что принимали лишь частично людские обличья, где человеческое диковинно совмещалось с божественной инобытийностью. Упоминались боги, что вообще не принимали человеческого облика, являясь под видом ползущих теней или скользящих языков пламени. Но лишь у одного божества облик соответствовал требующемуся Хэну размаху и это — аллегорическая фигура Азатота, первородного чудовища, которое в начале времён породило звёзды и которое, как гласило невразумительное предание, их и поглотит в конце времён. Но нет, ответа не нашлось и тут. Если об этом видении и можно было разузнать побольше, то разве что от самого видения.

Так что Хэн в третий и последний раз отложил книги в сторону. Чародей затушил настольный светильник и, подтащив тяжёлое кресло к распахнутому окну уселся, дабы обозревать видение целиком. К этому времени голова непрестанно поднимающегося явления почти достигла зенита, а тело вздыбилось над горизонтом до того места, где у человека были бы колени. Но Хэна не очень занимало последнее обстоятельство. Какие бы нижние конечности там ни оказались, смысл видения это не разъяснит, ибо, как правило, ни у богов, ни у людей суть не заключается в ногах. Отчётливее всего её выражают глаза и оттого Хэн сосредоточился на глазе видения. Его прикрывало веко и послание не удавалось прочесть. Но Хэну куда лучше большинства людей были ведомы эфемерные связи, существующие между видением и провидцем, и тонкие влияния, что оказывают они друг на друга. И, желая открыть смеженный глаз явления, чародей обратил на него всю силу своей могучей воли.

Следующий час показался самым долгим за всю нескончаемую ночь. Воля чародея была сильна и стремительна, но и она не могла вмиг пересечь космическую бездну или без усилий раскрыть замкнутые тайны вселенной. Иногда волшебник почти не верил, что его воля осилит поставленную перед ней задачу. Но, в конце концов, Хэн понял, что одолевает. Морщинистое веко задрожало, словно у силящегося пробудиться сновидца. А потом, так внезапно, что Хэн и не предвидел, титанический глаз распахнулся.

Через несколько минут в дверь раздался стук — робкий, будто стучащий боялся, что преступит некий непреложный закон и навлечёт на свою голову молниеносную кару. Но никто не отозвался. Минуту спустя, подстёгнутый тишиною, стук прозвучал опять. Ответа по-прежнему не было. Последовала длинная пауза, пока за дверью шёпотом совещались. В конце концов дверь медленно отворилась и осторожно вошли два ученика. Они пришли прямо в ночных рубашках, со свечами в руках, и на лицах у них боролись твёрдая решимость и панический страх.

В комнате не оказалось ничего пугающего. Тут были лишь обширный стол и кресло с высокой спинкой, которые выглядели почти так же, как и в прошлый раз. Но теперь на столе громоздились книги: увесистые тома по геологии, астрологии и демонологии, а в раскрытой записной книжке виднелись страницы, где, коряво выведенные Хэном, теснились сокровенные иероглифы, приберегаемые им для самых тайных размышлений. А кресло передвинули от стола к окну.

Самого чародея не виднелось и следа. Но высокая спинка стула была достаточно широка, чтобы укрыть за собой пару человек, так что ученики подобрались к креслу, как к самому вероятному месту, где мог оказаться их мастер. Там они его и нашли, покоившимся в глубоких объятиях кресла.

— Мастер, мы слышали крик, — начали было ученики. И тут же замолкли, ибо по его лицу поняли, что он уже ничего не услышит.

Тут бы ученикам и оставить Хэна, ведь находиться рядом с мёртвым неприятно, особенно, когда причина смерти неведома и может таиться на расстоянии вытянутой руки. Но потом они заметили, что взор их мастера, даже в смерти остался обращён к распахнутому окну. Ученики припомнили, как Хэн расспрашивал о виде из этого самого окна. И они вновь выглянули наружу, пытаясь уразуметь, что же заинтересовало чародея. На три удара сердца ученики застыли неподвижно, будто вдруг обратились в камень. Затем отпрянули и с воплями кинулись прочь.

Перевод — Sebastian

В юности моей, когда имя чародея Эйбона ещё не столь прославилось по всему миру, превыше всего я ценил знания и отправлялся за ними в далёкие странствия. Я садился у ног великих учителей мудрости, где бы только ни находил их. Впитывал я и науку великих учителей, коих не смог отыскать, уже оставивших мир земной много веков назад, но чьи знания продолжали жить на папирусе и пергаменте. Я добирался до грандиозных гнездилищ цивилизованной учёности — Узулдарума, Кернгота и Оггон-Жая. И не только туда, но и в дикие, пустынные места, лежащие меж ними, где слышнее звучат голоса демонов и чуток сон богов. Но величайшее моё путешествие было предпринято не ради совета с богами или демонами и не ради обучения у живых или мёртвых наставников. Ибо всё это лишь начало мудрости, а я стремился отыскать её предел.

Предел мудрости? Безусловно, кто-то сочтёт само такое понятие несерьёзным. Разве у мудрости может быть предел? Как-никак, она — просто перечень фактов. Исчислённый перечень бесчисленных фактов. Это — круг, который расходится вовне от камушка, брошенного в середину озера. Чем больше знания прирастает внутри круга, тем больше он соприкасается с внешним невежеством. Так нас уверяют и мы этому верим. Но в глубине души знаем, что истинная мудрость — нечто большее. Как круг на глади озера в конце концов достигает берега, так и сама мудрость достигает предела, точки, где мудрый останавливается и рассматривает узор всего бытия, как осмысленное единство. Поэтому, когда я прослышал о древнем монастыре, где, как поговаривали и располагался предел мудрости, то решил сам увидеть это.

Но сперва требовалось отыскать оное место и это могло оказаться нелёгким делом, ибо мои источники противоречили друг другу. Единственное, в чём они сходились — помещали монастырь на южной оконечности Эйглофианских гор, что, в общем-то, значило южную оконечность и самого гиперборейского континента. Это путешествие оказалось бы долгим и тяжёлым для того, кто, подобно мне, начнёт его с оконечности северной. Также в нём грозила опасность от свирепых зверей и ещё более свирепых людей, рыщущих в джунглях посреди континента. Но я был защищён от их нападений, защищён весьма боевитым воинством: небольшим семейством одомашненных вурмисов, громадных и лохматых обезьяноподобных тварей, сопровождавших меня в странствиях.

Эти вурмисы — сами по себе целая история. Я заполучил их в одном из самых первых моих путешествий, на перевале горы Вурмитадрет — горы, названной в их честь. Отряд охотников, возвращаясь из вылазки, где они убили самку и самца, нашёл логово с дюжиной вурмисовских детёнышей. Вместо того, чтобы перебить и молодняк, люди решили оставить их для более зрелищной гибели на арене Узулдарума. Я переубедил тех охотников, что имеющиеся у меня монеты куда ярче и увесистее воображаемого золота горожан, и забрал маленьких чудовищ с собой. Я поступил так просто из прихоти, но мои новые питомцы не умели распознавать подобное различие. За то небольшое одолжение они отплатили мне неистовой оберегающей верностью, которая позже, соединившись с неустрашимой мощью и звериной хитростью взрослых вурмисов, подарила мне личную охрану, устрашившую бы даже самую отчаянную разбойничью шайку.

И то же самое взросление, что создало моих стражей, обрекло их на гибель. Достаточно скверно, когда тот или иной из молодых самцов бросал мне вызов за главенство в стае. А вот когда самки, что были ещё отвратительнее самцов, начали таращиться на мою персону полными похоти глазёнками, мне бы не помогло ничто иное, кроме как положить конец нашему сообществу. Но, когда я решился отыскать предел мудрости, до этого разрыва оставался ещё год-другой.

Мы шагали вдоль восточного склона Эйглофийского хребта, под зелёной сенью прилегающих джунглей, что бьются об его невозмутимое основание, словно волны о скалистый берег. Мои вурмисы, являясь тварями горными, скорее предпочли бы возвышенности. Но джунгли лучше укрывали от бдительных взоров возможных недругов, а также служили более верным источником воды и дичи. Наше пропитание полностью зависело от того, что мы сумеем найти и добыть, ибо путешествие было слишком долгим, чтобы нести запас провизии. И на пути нам не попадалось поселенцев, у которых удалось бы её раздобыть, честными или нечестными средствами. Нигде не было ни духу человеческого жилища. Несмотря на очевидные доказательства обратного, возможно, я был единственным человеком с самого сотворения мира, добравшимся до этих мест. Это наводило на размышления, имели мои источники какую-то действительную основу для своих утверждений или же они впустую направили меня на край света.