Чтение онлайн

Помимо великих побед в бейсболе и рождения Человека-молнии, 1951 год в Америке был насыщен событиями. Президент Гарри Трумэн быстро уступил место Дуайту Эйзенхауэру, война в Корее была в полном разгаре и не обещала ничего хорошего, Джулиуса и Этель Розенбергов во всеуслышание обвинили в шпионаже в пользу Советского Союза, однако они просидели в тюрьме еще два года до того, как попасть на электрический стул. В Топеке, штат Канзас, скромный чернокожий парень по имени

Оливер Браун подал в суд на местный школьный комитет за то, что они отправили его дочь в школу для черных, которая находилась за двадцать один квартал от его дома, тогда как хорошая школа для белых была всего в семи кварталах. Дело, увековеченное под названием «Браун против отдела народного образования», стало одним из самых масштабных за всю современную американскую историю, однако не освещалось прессой еще три года, пока не дошло до Верховного суда.

Население Америки в 1951 году составляло сто пятьдесят миллионов человек, чуть больше половины от сегодняшней цифры. Автомобилей насчитывалось всего четверть от сегодняшнего количества. Мужчины, почти повсеместно, куда бы ни пошли, носили шляпы и галстуки. Женщины готовили обед практически из ничего. Молоко продавалось в бутылках. Почтальоны ходили пешком. Общая сумма государственных расходов составляла 50 млрд долларов, тогда как сегодня — 2500 млрд долларов.

«Я люблю Люси» впервые появился на телевидении 15 октября, а Рой Рождерс, поющий ковбой, вылез в декабре. В Оук-Ридж, штат Теннесси, той осенью полиция арестовала молодого человека по подозрению в хранении наркотиков (у него нашли какой-то коричневый порошок); однако его освободили, когда стало известно, что этот новый продукт называется растворимым кофе. Еще в новинку были либо и вовсе еще не появились шариковые ручки, фаст-фуд, телеужин, электрические консервные ножи, торговые центры, скоростные автострады, супермаркеты, разрастание пригородов, домашние кондиционеры, гидроусилитель руля, автоматические коробки передач, контактные линзы, кредитные карты, магнитофоны, кухонные диспо-узлы, посудомоечные машины, долгоиграющие грампластинки, портативные проигрыватели, бейсбольные команды Главной лиги западнее Сент-Луиса и водородная бомба. Микроволновые печи уже были, однако весили по семьсот фунтов. Пассажирские реактивные самолеты, застежки-липучки, радиоприемники на транзисторах и компьютеры по размеру меньше небольшого дома появились лишь несколько лет спустя.

Ядерная война тревожила все больше. В среду, 5 декабря, нью-йоркские улицы необъяснимо опустели за семь минут, когда город подвергся «самому серьезному тренировочному воздушному налету атомного века», как сообщал журнал «Лайф»; завыли тысячи сирен, и люди толпами (на самом деле жизнерадостно, останавливаясь, чтобы попозировать для фотосъемки) кинулись к укрытиям, то бишь в подвалы более или менее прочных зданий. На фотографиях «Лайф» счастливый Санта-Клаус выводил группу детей из универмага «Мейсис», намыленные мужчины и парикмахеры выбегали из парикмахерских, а кудрявые модели, прямо со съемок, в купальниках, дрожа от холода, изображали ужас в дверях своих студий, сознавая, что фото в «Лайф» никак не помешает их карьере. Только посетителям ресторанов разрешили не участвовать в этой тренировке — справедливо рассудив, что жителей Нью-Йорка, которые выбегут из ресторанов, не заплатив, в этих заведениях уже не дождутся.

Ближе к нашему дому, в ходе самого крупного рейда, когда-либо проводившегося в Де-Мойне, полиция арестовала девять девушек за проституцию в старом отеле «Карджил» на углу Седьмой и Гранд в даунтауне. Операция была грандиозная. Восемьдесят полицейских штурмовали здание сразу после полуночи, однако проживающих в отеле девушек никак не могли найти. Только приняв особые меры, какие могли предпринять, через шесть часов поисков они нашли углубление за лестницей. Там и прятались девять покрытых мурашками полураздетых девушек. Их арестовали за проституцию и оштрафовали на тысячу долларов каждую. Я никак не могу перестать думать о том, искала бы полиция столь же активно голых мужчин.

Восьмого декабря 1951 года отмечали десятую годовщину вступления Америки во Вторую мировую войну и десять лет и один день японской атаки на Перл-Харбор. В центральной Айове было холодно, шел легкий снежок, температура опустилась до —2 °C, а с запада надвигались раздутые снежные тучи. Де-Мойн, город с населением двести тысяч человек, приобрел в тот день десять новых жителей — семь мальчиков и трех девочек, — а потерял всего двоих.

Рождество витало в воздухе. В том году процветание наглядно изображалось на всех рождественских рекламах. Коробки с сигаретами украшались веточками падуба. Пользовались популярностью и другие сезонные украшения, такие как электрические огни самого разнообразного вида. Вообще в моде были технические новинки. Мой отец купил маме ручную дробилку для льда, чтобы делать ледяную стружку для коктейлей: прибор превращал идеально ровные кубики льда в холодную воду через двадцать минут интенсивного верчения рукоятки. После празднования нового 1951 года им больше никогда не пользовались, однако он украшал угол кухонного стола вплоть до 1970-х годов.

Среди полной улыбок рекламы и счастливых статей скрывались, однако, намеки на более серьезные темы, волновавшие общество. «Ридерз дайджест» той осенью задавался вопросом: «Кто владеет умами наших детей?» (естественно, учителя с коммунистическими пристрастиями). Больных полиомиелитом было так много, что даже журнал «Красивые дома» выпустил статью о том, как сократить риск заражения среди детей. Среди советов (почти все из них бесполезны) были такие, как: хранить продукты питания закрытыми, избегать сидения в холодной воде или в мокрых купальниках, больше отдыхать и, помимо всего, с осторожностью относиться к «принятию новых людей в круг семьи».

В декабре журнал «Харперз» выпустил в экономической рубрике мрачную статью Нэнси Б. Мэвити о тревожном новом феномене — семье с двумя источниками дохода, в которой и муж и жена ходят на работу, чтобы позволить себе лучший образ жизни. Мэвити беспокоило не то, как женщины справляются с обязанностями по работе, воспитанием детей и домашними делами, а скорее то, что стало с традиционным положением мужчины как кормильца. «Мне было бы стыдно, отпусти я жену на работу», — резко заявил один опрошенный. Мэвити явно ожидала, что ее поддержат большинство читателей. Что примечательно, до войны многие женщины в Америке не могли работать, хотели они того или нет. Вплоть до Перл-Харбора в половине сорока восьми штатов действовали законы, запрещавшие принимать на работу замужних женщин.

В этом отношении мой отец заслуживал похвалы — я бы даже сказал, он с энтузиазмом поддерживал либерализм, и потому потенциальный доход мамы радовал его сердце. Она тоже работала на «Де-Мойн реджистер» в качестве редактора рубрики домашней мебели, в которой отвечала на вопросы двух поколений домохозяек: тем очень хотелось узнать, пришло ли время для узора «огурцы» в спальне, купить квадратные или круглые диванные подушки и даже годен ли для проживания их дом. «Одноэтажный дом для ранчо всегда хороший вариант», — убеждала мама своих читательниц, извлекая вздохи облегчения в западных пригородах, в своей последней статье перед тем, как исчезнуть, чтобы родить меня.

Поскольку родители оба работали, денег у нас было больше, чем у большинства людей нашего социально-экономического статуса (то есть у большинства жителей Де-Мойна 1950-х годов). У моих родителей, моего брата Майкла, моей сестры Мэри Элизабет (или Бетти) и меня был дом просторнее, чем у многих коллег родителей, белый дощатый дом с черными ставнями и большим застекленным крыльцом, на вершине тенистого холма в лучшей части города.

Мои брат с сестрой были значительно старше меня — сестра на шесть, брат на девять лет, — и потому я воспринимал их фактически как взрослых людей. Они не снисходили до того, чтобы проводить время вместе со мной. Впрочем, в первые годы моей жизни я делил спальню с братом, и мы отлично ладили. Он постоянно простужался и мучился аллергией, из-за чего имел при себе по меньшей мере четыре сотни хлопчатобумажных платков, в которые усердно сморкался, а затем заталкивал в любое удобное для него место — под матрац, между диванными подушками, за шторы. Когда мне было девять, он уехал учиться в колледж и работать журналистом в Нью-Йорке, домой наезжал редко и ненадолго, так что мне досталась наконец целая комната. При этом я продолжал находить его платки, даже когда учился в старших классах.

Единственный недостаток того, что мама работала, заключался в ее частичном пренебрежении домашними делами, в частности когда дело касалось приготовления ужина (если честно, кулинария вообще не была ее сильной стороной). Мама всегда приходила домой поздно; к тому же она отличалась крайней рассеянностью. Я быстро научился прятаться в сторонке без десяти шесть каждый вечер, потому что именно в это время она влетала через заднюю дверь, забрасывала что-нибудь в духовку и исчезала в другой части дома, чтобы переделать тысячу других домашних дел, которые ее ждали. В результате она почти всегда забывала об ужине до тех пор, пока не становилось совсем поздно. Как правило, о том, что пора ужинать, можно было узнать, только когда в духовке начинал взрываться картофель.

Кухня в нашем доме отсутствовала. Было «ожоговое отделение».

— Слегка подгорело, — извиняющимся тоном говорила мама, накладывая мясо, кусочки которого выглядели останками домашнего любимца, спасенными из пожара. — Но я вроде отскребла большую часть того, что сгорело, — добавляла она виновато.

К счастью, моего отца все устраивало. Его нёбо распознавало только два вкуса — подгоревшее и мороженое. Так что если блюдо было достаточно темным и не слишком вкусным, он оставался доволен. Воистину их брак был заключен на небесах, потому что никто не мог сжигать еду так, как мама, и никто не мог есть ее так, как отец.