Чтение онлайн

Картина встречи благородных «их энеолитовых сиятельств» (а как же-с, вожди-с) достойна внесения в анналы истории. Начав с взаимных воплей, потрясаний кулаками, обещаний разобраться ночью, чтобы не нести сор из пещеры на люди, она плавно перетекла в банальную погоню по берегу почтенной матроны за проштрафившимся супругом. На мой мужской (Эля всегда обвиняет меня в мужском шовинизме) взгляд, Кремень не особенно-то был виноват. Ну, задержался малость, опыт перенимал…. За эту прием-передачу опыта он подвергался избиению на ходу подбираемыми и швыряемыми с завидной меткостью камнями, от большинства которых он все-таки умудрялся уворачиваться на бегу (на спине у него глаза, что-ли?). Потом до любвеобильной супруги дошло, что сынок лежит в скорбном доме, чуть не при смерти… маршрут резко изменился в сторону бани, предназначенной под лазарет. Но тут муж встал на пути разгневанной супруги, опасаясь всерьез ее буйного нрава — а вдруг всерьез задушит сынка в объятиях. Он стеной встал перед входом, и припер дверь спиной. Попытка сдвинуть привела к неожиданному результату. Мужик наконец-то озверел, и отвесил супруге солидную плюху. Тетка хлопнулась на пятую точку — видно, что такой подход к разрешению конфликта и прекращению истерики был ей внове. А разошедшийся вождь уже орал, что-то в стиле незабвенного Высоцкого: «А ну, положь на место каменный топор…», высказывая, все что наболело, и в том числе — что как Олень поднимется на ноги, он тут же ему рога и поотшибает, оленю этому, ибо именно этот деятель плеснул скипидарчику — адской жидкости, в печь. От этого злые духи, выпущенные непутевым чадом, обрадовавшиеся, что им все можно, перевернули вверх дном чудесное устройство для производства замечательных вещей, — ножей, топоров, посуды, предназначенных в подарки и на обмен людям славного племени Кремня! И что он теперь останется тут до лета, что бы загладить вину непутевого, и поехать с великим вождем Родом сразу летом в степи, на большой совет вождей. Матрона внимала, проникаясь самоотверженностью мужа и отца, принимая неизбежность принятого решения.

Нет, братцы, воистину велик и мудЕр Кремень! Охолонувшую мамашу допустили к тушке наследника, который на фоне других выглядел… Ну, скажем, неплохо. Деловито осмотрев отпрыска, и убедившись, что непосредственной опасности жизни его не угрожает, и что всё сказанное мужем насчет количества пострадавших от простой безалаберности бестолкового рационализатора не расходится с действительностью, она с ловкостью кошки, отвесила малому молниеносный подзатыльник, буркнув — выздоровеешь — добавлю, опозорил меня перед всеми! Вот так. Суровость нравов. Наш Олень, как ни странно, встречей с маман был доволен — по словам Антона, закадычного дружка, он ожидал худшего, а это пустяк, вместо маминого поцелуя пошалившему ребенку…

Визит закончился вручением традиционных подарков и вежливым выпроваживанием нежданных гостей — еды было не то, что бы совсем мало, но мы же не благотворительный приют. Мать племени поинтересовалась о возможности занятия по весне пещер, где в конце лета нашли неандертальцев — нет ли претендентов. Я великодушно (а что стесняться — пусть за сто километров, а будет территория нашей) позволил, но сказал, что есть и лучше места, селиться можно в домах, а не пещерах, дома — удобнее, и весной перед сезоном посадок можно всем племенем переехать к нам поближе, в лучшие места.

Мать и приехавших в ней познакомили с нашим обустройством — показали землянки и кухню, женскую баню, где девчонки провели ритуал служения женской богине Гигиене. Женщина выплыла из бани задумчивая, какая-то просветленная. Видно — понравилось… Кто-то вставил свои семь копеек: «Ну все, теперь каждый год ходить в баню буду…» — и прыснул в кулак. Я прикрикнул на шутника, но то же ухмыльнулся — уж очень похожа ситуация на анекдот про чукчу, которого первый раз в жизни помыли… но тут-то — суровая правда жизни. Ясно одно — перемены в жизни племени станут неотвратимыми уже сейчас, а не с возвращением вождя в родные пенаты. Тем более, что, похоже, Кремень домой и не собирается в ближайшее время. Пускай. Он нам не в тягость. Мама Зоркого Оленя благополучно показала нам кузькину мать, взбаламутив и так перевернутый вверх дном наш мирок. Похоже на то, что Оленя начнут звать Кузей на полном серьезе — уж очень большое впечатление она произвела габаритами и нагнала страху — правда в очереди первым — был ее муженек, вторыми — наши неандерталки, третьими — все остальные. Народ представил, что рассерженная мама пройдет смерчем по всему поселку, и нешуточно струхнул — отстраивать придётся уже по новой все.

Из счастливых находок этого времени можно отметить лишь одну — нашелся наш лагерь, вернее, его остатки. Впечатление было такое, что кто-то второпях собрал в единую кучу все, что было с нами взято в поход на Остров Веры — палатки, стойки, провода от освещения, мелкие бытовые вещи — ножи, ложки, миски — котелки, ткань простыней. Как и в случае с нами, все, что сделано из полимеров превратилось в некую бурую массу. Гаджеты типа телевизоров и ноутбуков — у нас была пара нетбуков, сохранили только металлические части. Великолепный спальный мешок Феди сохранил металлические кольца и россыпь бронзовых шпеньков от молнии, внутренний чехол натурального шелка, и перья гагачьей набивки, лишившись оболочки из прекрасного нейлона. И так со всем. Больше всего радовались еще трем лопатам, двум цельнометаллическим туристским топорам, россыпи крючков, латунным блеснам, хромированным металлическим поводкам и катушкам из алюминия, оставшимся от рыбацких принадлежностей моих и ребячьих, а еще набору столярных принадлежностей, включавших пилы — в том числе по металлу, откуда-то затесавшийся набор метчиков и плашек, тиски неплохого качества, рубанки, правда, пластиковые части — ручки — потеряли, но это была не беда. Были металлические линейки, уровень, штангенциркуль и микрометр. Сверла, ручная дрель и коловорот вызвали у меня бурю восторга. А находка моих «командирских» часов и офицерского компаса, взятых с собой больше по привычке подстраховываться, вообще повергла в ступор. У каждого есть вещи, которые идут с ним по жизни как верные друзья. Так и эти часы и компас. Часы подарил мне отец в честь окончания училища в одна тысяча девятьсот восемьдесят первом году, а компас я выпросил у деда, который прошел с ним две войны — Отечественную и японскую. Часы исправно шли, а компас, очищенный от набившейся грязи, послушно показал и север и юг. Я порадовался за советскую промышленность — в этих изделиях не было ни капли пластика, даже стекла компаса и часов были из настоящего стекла. Для предохранения от повреждений, крышка компаса имела еще и легкую латунную — дополнительную защиту. Имелся и два визира и деление картушки прибора на тысячные и градусы. Как ни странно, гномы отнеслись к обретенному богатству с прохладцей, хотя как не им радоваться такому изобилию инструментов. Фаин, оклемавшись, и выйдя на работу, пренебрежительно заметил:

— Подумаешь, невидаль! Да у меня с ребятами через полгода лучше будут! Мы почти все умеем делать, а если бы не…. Олень, то уже и с закаленной сталью были! Найденные вещи были инвентаризованы и прихватизированы Эльвирой для нужд общества, помещены в сокровищницу под надежную охрану, от случайной порчи и пропажи. Я отстоял только часы для своих нужд.

Тут спорить не приходилось — решающим фактором борьбы за выживание найденные вещи не будут, у нас уже есть необходимые материалы, инструменты и вещи, но нам годится все, и нечего на подарки судьбы нос морщить.

Находка заставила меня призадуматься. Заброс имущества явно произошел одновременно, или почти одновременно с нами. Что это? Дар неведомых экспериментаторов, первоначально закинувших нас почти голыми с минимумом инструмента, поглядевших — позабавившихся над тем, как мы выкрутимся из положения, а увидевших, что мы справляемся и не просим пощады, «великодушно» подкинувших неправедно изъятое у нас же имущество, к тому же в подавляющей части — безнадежно испорченное? Или — это просто те же экспериментаторы в нашем времени заметали следы и прятали концы в воду, путем отправки вслед за нами вещей, могущих навести на мысль и следы пропавших людей. Я надеялся, что все-таки предпринимаются меры по нашему спасению.

Раз так, посовещавшись с народом, порешили на видном месте мелом написать о наших нуждах, попросить — раз уж закинули сюда, необходимых нам вещей, типа инструментов и тканей, описав, что можно, а что нет пересылать, написали все на тщательно обтесанном «кремнями» камне, который разместили около точки попадания. Надпись сопроводили просьбой поскорей найти способ вытащить нас отсюда. Безо всяких эффектов, наш SOS стоял около солнечных часов, центр которых как раз располагался по центру площадки «приземления в каменном веке». И этак через полгода, надпись, воспринимаемая «посланием к высшим богам» нашими первобытными соплеменниками, начинающаяся со слов «Товарищи ученые, если Вы нас видите и наблюдаете, то…. (излагались просьбы о снаряжении и вытаскивании, об уведомлении родственников, у кого из нас они были о том что все в порядке),» в одно прекрасное утро украсилась окончанием «Имейте совесть, п…расы!» Надпись подновляли ежедневно. Официальную часть — днем, нарядом по лагерю. Неофициальная — возрождалась как феникс из пепла ежеутренне руками неизвестного доброхота.

Федор провел экспресс-расследование выявившее автора подписи — им оказался прохиндей Антошка Ким, у которого при серьезности и абсолютной надежности в делах постоянно случались подобные детские выходки. А вот дело обновления подписи взяли на себя неофиты — новые стражники из пополнений, сделавшие этот акт мелкого хулиганства чем-то вроде малой инициации — экзамена на вхождение в дружный коллектив этих отморозков, не боящихся ни черта, ни бога, и не имеющих авторитета выше Учителя и Командира Стражи. Отстояв положенный за это деяние наряд на службу, они уже с полным правом поступали в разряд «салаг» из простых новобранцев. Главное — было не попасться никому на глаза в момент нанесения надписи, а потом можно было гордо идти сдаваться — хоть самому Учителю, хоть Командиру.

Добавилась к нам в свое время, после приснопамятных событий со взрывом «скипидарной бомбы» и последовавшим за ним визитом разгневанной супруги Мудрого Кремня, продемонстрировавшей кузькину мать всем желающим, а супругу — устроившей ее в реале, так сказать, группа «оленеводов», правда, просуществовала около месяца, как-то быстро притянув в себя целое племя «Детей Мамонта», и разрастаясь как снежный ком в лавину.

Вот об этом-то стоит рассказать поподробнее.

Паравоза — хоросо! Парохода — хорошо! С-а-а-ма-а-лёта — хорошо, а оленя — лутче-е-е-е-! примерно так, безбожно фальшивя и перевирая Кола Бельды, я бодро топал второй день в направлении ежегодных путей миграции стад этих северных друзей человека. Правда, о том, что они друзья — олени пока не знали. До наших дней, северный олень, или карибу, — самое дикое из прирученных человеком животных. Он и сам, олень, то бишь, не подозревает о своем приручении, принимая человека как предмет окружающей обстановки. Люди одомашнили северных оленей, изолировав часть стада диких животных. Домашние северные олени живут на полувольном выпасе, а от диких животных отличаются тем, что привыкли к людям, и в случае опасности не разбегаются в стороны, а собираются вместе, надеясь на защиту людей. Оленю вообще ничего от двуногого не нужно, кроме защиты и соли… Человек от оленя на Севере получал с древности все. Шкуры и шерсть, мясо и даже молоко. Стада давали северным народам пищу, кров, одежду, транспорт. Даже арак [19] гнали из оленьего молока. Так далеко — до арака — мои планы не заходили, нам и самогонного спирта для медицины хватало. Но иметь транспорт — это здорово. Человек как существо и еще тем характерен, что норовит свой груз переложить на чужую шею. В данном случае — попробуем применить оленью. Потом в плане развития деятельности по одомашниванию стояли собака, лошадь, конечно, всякие быки-антилопы, но оленеводство — может быть первый шаг к истинному производящему хозяйству от присваивающего, которым мы сейчас жили на острове Веры. Да что там на острове! Все человечество — и прогрессивное, и не очень, гоняло мамонтов и другую, более мелкую живность с переменным успехом, жило собирательством, почти ничего самостоятельно не производя — ни сея, ни выращивая стад. Если и имелись начатки скотоводства и земледелия, то это и были именно начатки — выращиваемое не покрывало полностью объемов потребности населения в продуктах животноводства и растениеводства.