Чтение онлайн

– Во-во! И он еще возмущается, когда ему говорят, что там нечисто дело.

– Но откуда, откуда ты вообще взял, что она как-то вредит чуть ли не всему прогрессивному человечеству?!

– Алекс, мне сложно тебе это объяснить. Ты точно подумаешь, что я того, тронулся. Так что пока просто поверь мне. Просто возьми и поверь. Ты мне веришь? – Никас обнял бойфренда и нежно чмокнул.

– Ну конечно, милый, – привычно соврал Алекс. Психам нельзя противоречить – это он знал.

– Я уже с Котом договорился, он мне на днях подгонит травмат, переделанный под боевые… – Никас говорил это и смотрел странным взглядом, сквозь самого Алекса и даже сквозь стену. – А где взять серебряную пулю, которая этим москальским бесам хуже «пэтриотов», я скоро придумаю.

Таким агрессивным Алекс видел своего парня только однажды – когда мамаша того вместо того, чтобы подарить ему на день рождения конвертик с купюрами, купила Никасу в подарок сразу десять гавайских рубашек в цветочек, причем все были разные. Никас ненавидел цветочки.

Прекрасная, божественная музыка лилась отовсюду. Звуки ее, казалось, были осязаемы. Они рождались из небесного эфира и, паря в солнечных лучах, вылетали в высокие окна, заполненные светом. Ничего прекраснее этой музыки он не слышал никогда. И из нее, как из облака, выплывал лик Панны Марии, скорбный и радостный одновременно.

Он убрал руки от старинных деревянных клавиш, и чарующая душу музыка прекратилась. Солнце все так же светило в окна костела, отгоняя ночные страхи. Казалось, что пока оно вот так светит и пока из органных труб льются звуки гармонии, не бывать злу в местах этих. Но тревога не уходила, как бы ни молился он.

– Прекрасно, Томаш, прекрасно! Сегодня ты превзошел сам себя, возлюбленный сын мой! – раздался тонкий, слегка дребезжащий голос снизу.

Органисту не надо было оглядываться, чтобы узнать его.

– Отец Игнатий, доброго дня Вам!

– Доброго дня, сын мой, доброго. Однако не такой уж он и добрый.

– Вы имеете в виду бесчинства нечестивых в землях наших?

– Их, их, сын мой возлюбленный.

– Неужели все так плохо, что даже святые отцы поминают об этом в молитвах своих?

– Увы, сын мой, – взгляд отца Игнатия сегодня был особенно лучезарен, – силы зла все ближе к городу, и во главе их – настоящий диавол, исчадие ада в обличье человечьем. Он рубит, кромсает и сжигает все на пути своем. А самого ни сабля, ни пуля не берут. Говорят, что он оборотень.

– Кого Вы имеете в виду, отец Игнатий?

– Ну конечно же его, северского гетмана, который привел казацкие загоны к нам с Левобережья. – Отец Игнатий поднялся на хоры. – Мало было землям нашим вреда от бандита Хмельницкого, так теперь еще и этот упырь на нашу голову. Матери уже детей в колыбелях пугают им. Он даже хуже, чем те головорезы, что послал на нас царь московский…

– Неужто кто-то может быть хуже московитов?

– Представь, возлюбленный сын мой! – отец Игнатий положил на плечо органиста свою узкую ладонь. – Ты молод и чист душой, и неведомо тебе, как может отродье дьявольское бесчинствовать при попущении Божьем. И хуже всего достается от бесовствующих слугам Господа и девственницам из семей благородных. Спроси об этом у тех, кто жил еще недавно в Мире, Стрешине и Рогачеве, в Гомеле и Свислочи, в Минске. Они многое тебе порасскажут о том, кто разорил и пожег города их. Разумеется, только те, кому удалось бежать от ужаса этого.

– Но разве в городе нашем не крепкие стены? Разве не был он ни разу взят врагами приступом?

– Оно так, сын мой. Но чернь… ты же знаешь, она только и ждет, чтобы взбунтоваться. Чернь ненавидит благородных, состоятельных и умных. Во всех городах она бежала открывать ворота что гетману этому, что воеводам царским, а потом еще и грабила богатые дома вместе с ними. Боюсь я, у нас то же случится.

– Страшные вещи говорите вы, отец Игнатий. Что же делать богобоязненному христианину посреди бедствий таких?

Отец Игнатий подошел к органисту совсем близко, взял его руки в свои, мокрые и холодные – впрочем, как и всегда – и пристально заглянул в его глаза:

– Вижу я, сын мой возлюбленный, что ты истинный христианин. И будущее нашей веры тревожит тебя. Посему скажу я тебе, что есть способ остановить гибель неминуемую. – Отец Игнатий перешел на шепот, хотя вряд ли кто мог услышать их в пустом костеле. – Вчера ко мне приехал из Кракова брат Бенедикт, иезуит и ученый человек. Нынче вечером будет он ужинать у меня в доме вместе с витебским воеводой Сапегой, который приходится троюродным братом Казимиру Льву, подканцлеру нашему, и с городским войтом. Там и решится судьба наша. Ежели хочешь, я приведу тебя в соседнюю комнату, и ты услышишь все, что будет сказано на ужине.

– Но я… Разве достоин я быть посвященным в тайны сильных мира сего?

– Защищать нашу Святую Церковь в годину суровых бедствий достоин любой католик.

– Но как могу я…

– Сын мой, ты сам еще не знаешь, на что ты способен.

– Но…

– Тсссс! Способ есть. Благородные паны Радзивилл и Гонсевский сильно ошибаются, когда гоняют быдло по лесам и полям или сшибаются с казаками. Они отдают силы борьбе с комарами, но не с болотом.

– Что же делать, отец…

– Надо разить порождение ада прямо в сердце. Убив гетмана, мы остановим пожар, пожирающий земли наши.

Утром, как это ни странно после вчерашних Дудуток, гости из Москвы встали вовремя. Ну, почти вовремя. Газелька отъехала от «Минска» в начале десятого. Правда, москали еле волочили ноги и полусонные, а кое-кто и голодные, потому что проспали завтрак, загрузились в транспорт, чтобы тут же заснуть снова. Одна Елена была традиционно при полном марафете и на каблуках, в строгом черном брючном костюме. Однако пробивающиеся сквозь него фрагменты леопардовых принтов как бы намекали, что эта киска очень даже с коготками.

Едва заняв свое место у окна, она тоже прикорнула, и скоро вид рассеивающегося над картофельными полями тумана сменился для нее совсем иными картинами.

Стронулись полки. Первым выступил Нежинский полк. Следом за ним – Черниговский. И за ним только двинулись сотни полка Стародубского. Звякало оружие и доспехи, развевались на ветру бунчуки да хоругви, гремели литавры. Задрожала земля под копытами лошадей, и гул сей наполнял радостью небывалой сердце воинов. Затряслась земля – и затряслись паны в крепостях неприступных, ибо недолго оставалось им неволить народ русский под ярмом своим.