Чтение онлайн

Выбрав удобное время, когда в Никольском храме не было никого из прихожан, он наведался туда и застал отца Андроника за работой. Тот сидел с непокрытой головой за небольшим столом в подсобном помещении и, скрипя пером, что-то записывал в раскрытой толстенной книге. Был он слегка лысоват, а большая курчавая борода, судя по всему, давно поседела и со временем приобрела чуть желтоватый оттенок. О преклонном возрасте батюшки говорили и многочисленные коричневые пятна, рассыпанные по лицу. Особо в глаза каждому бросался его большой багровый нос, словно налитый свекольным соком, что знающему человеку без обиняков говорило о явном пристрастии батюшки к горячительным напиткам. Увидев вошедшего Аввакума, он отложил перо, степенно огладил бороду, чуть кашлянул и, слегка прищурившись, негромко поинтересовался:

— По делу ко мне или из любопытства?

Аввакум назвал себя и коротко сообщил, что по указанию архиепископа отныне он будет служить в Вознесенском храме вместо отца Аверкия.

— Неужто из самой Москвы пожаловали? Надолго ли к нам? — хитро прищурившись, спросил тот, и в его некогда голубых глазах блеснули льдинки решительности и непреклонности, что зачастую проявлялось у людей внешне миролюбивых, но непокорных, неуступчивых, в чем-то даже властных. И Аввакум понял, что разговор окажется трудным и непростым.

— То мне не ведомо, — вздохнул протопоп, — как патриарх распорядится, так тому и быть.

— Никак не поладил с патриархом?

— Есть маленько. Воспротивился его нововведениям, исправлению священных книг и всему прочему. Потому и тут оказался.

— Да как можно?! Патриарху не подчиниться — грех наипервейший. Значит, к нам на поселение тебя направили… Так, так… Как-то еще сана не лишили, а следовало бы. А я-то, дурень старый, обрадовался, что по своей воле к нам человек прибыл, помощником мне будет. Только не тот ты человек, который моим прихожанам нужен…

— Это почему вдруг не тот? — набычился протопоп. — Чем не вышел? Больше десяти лет священствую, и никто из прихожан пока обо мне слова дурного не сказал. Чем же вам, батюшка, негож показался?

— Слышали мы, слышали про твою службу. Развели там у себя на Москве свару великую, и нас за собой тянете. Не выйдет. — И он вдруг неожиданно сунул под нос Аввакуму кукиш из трех пальцев. — Видел? Фиг тебе! Не желаю, чтоб прихожан настраивал супротив царя нашего православного. Не бывать тому!

— Как супротив царя?! — ахнул Аввакум. — Никогда ничего такого не было.

— Не было, так будет. Не желаю и слышать! Зря в Сибирь не ссылают. Всяких тут повидал за свою жизнь, а добрых не встречал.

Аввакум растерялся окончательно. После милостивого приема у сибирского архиепископа он никак не ожидал встретить подобное сопротивление со стороны пожилого батюшки, которому и жить-то, судя по всему, осталось не так много лет, а туда же, как орел на ворону, налетел на него. Небывалая злость овладела Аввакумом, и он, не в силах сдержать себя, брызгав слюной, закричал по-дикому, выкатив глаза:

— Да кто ты таков будешь, чтоб мне указывать?! Чего видел в жизни своей?! Обо всем понаслышке знаешь, а туда же, судить-рядить вздумал. Меня, человека, за праведную веру пострадавшего, в грехах смертных обвиняешь, а сам, как погляжу, безгрешен, да? Слухам веришь. А какая цена слухам тем? Тьфу и растереть! Как смеешь против воли сибирского владыки идти?! Да он скорее тебя на покой отправит, чем свою волю изменит. Пуп земли нашелся! Тоже мне, праведник, видали мы таких.

Тут он внезапно остановился, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь, и вытер тыльной стороной ладони испарину, выступившую на лбу. Поискал глазами воду, чтоб напиться и, оглянувшись, увидел, что позади него стояли несколько человек, судя по всему, церковнослужители, которые испуганно слушали его гневную речь и не знали, как им себя вести.

— Чего вылупились? — сердито, но уже без прежней злобы спросил он. — Лучше попить дайте, а потом уж глазейте. Не вашего то ума дело, о чем мы с вашим настоятелем разговоры ведем.

Высокий рыжеватый диакон средних лет осторожно кашлянул и обратился к отцу Андронику:

— Что скажете, батюшка? Может, стражников позвать да вывести его вон?

— Сам уйдет, — устало махнул рукой тот, — дайте ему напиться да и проводите с Богом. А ты, мил-человек, — обратился он к Аввакуму, — прости меня, коль в чем не прав. Может, сгоряча чего и лишнее сказанул. Но и ты меня пойми. Прошлым летом направил мне владыка такого же ссыльного посельника, как и ты. Он с месяц у меня на клиросе в певчих служил, а однажды ночью обокрал храм, и только его и видели. Из утвари церковной взял столько, сколько унесть мог. А самое главное, вызнал, где хранятся общинные деньги, замок с сундука сбил и без копеечки нас всех оставил. Как теперь верить людям после этого? Ты не горячись, не горячись, — поднял он руку в сторону Аввакума, заметив, что тот собирается что-то возразить. — Твое слово всего лишь словом и останется. Лучше послушай, что я тебе скажу. Супротив владыки, ясно дело, не пойду, но и тебя принять без соответствующей на то грамоты не могу. Пущай владыка наш поручится за тебя и мне о том отпишет. Тогда поглядим. Но дам добрый тебе совет: лучше иди на послушание в Знаменский монастырь. Там таких как ты, много проживает. Про всех сказать не могу, но есть и на тебя похожие. В монастыре для тебя самое место и будет, лучше не сыскать.

Тем временем молодой парень молча протянул Аввакуму ковш холодной воды, и тот торопливо сделал несколько больших глотков, вернул ковш, оправил слегка вымоченные усы и сдержанно ответил:

— И ты, батюшка, прости меня за горячность. Видит Бог, что не по своей воле здесь оказался и никаких вин за собой не вижу. Может, и к лучшему, что так вот откровенно все мне высказал, наперед знать буду, что у вас здесь за порядки. О разговоре нашем непременно все владыке обскажу, а там пусть он решает. Но и ты пойми меня: вслед за мной жена с детьми малыми вскоре приехать должна, нелегко мне их без гроша за душой прокормить будет. Мне их содержать требуется, как должно мужу по всем христианским законам. А ты мне на послушание в монастырь идти советуешь. А детей куда? На паперти посадить милостыню просить? А что с вором меня спутал, то не твой грех, за то не сержусь. Нынче люди, как звери, каждый норовит от другого для себя кусок посытней урвать. Только я не таков буду, в жизни чужого не брал и брать не собираюсь. Да что говорить, ко мне в храм на службу чуть не пол-Москвы собиралось, а когда проповедь говорил, то все как есть плакали и в великое умиление приходили. Можешь о том любого спросить.

— Ладно, ладно, забудем, что друг дружке наговорили. Не мной сказано: обжегшись на молоке, и на воду дуешь. А проповеди твои сам бы с радостью великой послушал. Ты вот что, напиши, чего говорить после службы станешь, да и отправь ко мне с кем. А я и прочту. Годится?

— Ты, батюшка, как погляжу, бумаге больше веришь, чем человеку. Но, будь по-твоему. Составлю проповедь, только ты скажи мне, какую тему из Евангелия выбрать.

— А возьми, к примеру, притчу о блудном сыне, да и обскажи на свой лад, как ее понимаешь. Согласен? — хитро прищурился он, и Аввакум понял, что Андроник не так прост, как показался ему в начале разговора.

— Почему бы и нет, согласен. Составлю проповедь, и на бумаге изложу. Срок какой мне даешь?

— Пары дней хватит? Поди, помнишь, что там, на Москве, говорил, вот и изложи все.

— Должно хватить, — думая уже о чем-то своем, ответил протопоп и, поклонившись, направился к выходу. — Прощайте покуда. Свидимся еще.

Стоящие в проходе церковнослужители молча расступились, с интересом глядя на него. Подойдя к церковным дверям, протопоп истово перекрестился на блестевший у противоположной стены иконостас и, не оглядываясь, вышел на улицу, ощущая на себе взгляды служителей.

Аввакум, как и обещал, через два дня сам принес проповедь о блудном сыне и с нетерпением ждал, когда тот с ней ознакомится. Наконец дня через три за ним явился посыльный, сообщивший, что благочинный просит прибыть его на другой день к нему сразу после окончания заутрени. Аввакум с вечера намазал салом свои видавшие виды сапоги, надел новый подрясник и отправился к началу службы. День был будний, и прихожан собралось не более двух десятков человек, которые, впрочем, постояв некоторое время, тихонько пятились к дверям и незаметно исчезали. Вскоре в храме осталось лишь несколько древних старух, которых, судя по всему, не ждали домашние дела, и они терпеливо стояли каждая в своем углу, подпевали в нужных местах диакону и степенно крестились.