Чтение онлайн

В город прибывают бесчисленные черные, которые туда доставляют величайшее количество золота, дабы купить товары, приходящие из Варварии и Европы. Но никогда они не находят столько товара, чтобы это соответствовало количеству золота. И они постоянно уносят обратно половину или две трети его.

Город этот в сравнении с прочими весьма цивилизован. Там величайшее обилие мяса и хлеба, но вина или плодов найти невозможно. Правда, город изобилует дынями, огурцами, великолепнейшими тыквами и огромным количеством риса. Здесь также есть много колодцев с пресной водой.

Есть там площадь, где в базарный день продаются бесчисленные рабы, как мужчины, так и женщины. И девица пятнадцати лет продается за шесть дукатов, и за столько же — юноша. В отдельном дворце король содержит огромное число жен, наложниц, рабов и евнухов, кои предназначены для присмотра за сказанными женщинами. Обычно он держит также добрую стражу из конницы и пехоты с луками. А между парадными и потайными воротами дворца находится большая окруженная стеною площадь, и с каждой стороны ее есть галерея, где сказанный король дает аудиенции. И так как почти все дела он решает лично, ему нет необходимости иметь много чиновников — таких, как секретари, советники, капитаны, казначеи и управляющие.

Доход королевства велик, но расходы еще больше. Потому что лошадь, которая в Европе стоит десять дукатов, здесь продается за сорок и за пятьдесят. Самое скверное европейское сукно продается по четыре дуката канна [28] ; сукно среднего качества... — по пятнадцати, а тонкое венецианское, такое, как алое, или фиолетовое, или синее, — по тридцати дукатов канна. Подобным же образом самый скверный меч стоит в этой стране три и четыре дуката, так же — шпоры, уздечки, а также равным образом все москательные и галантерейные товары. Но соль стоит дороже любого другого товара, какой сюда доставляют».

Казалось бы, дальше уж некуда! И вдруг прямо за только что приведенным гимном западноафриканской торговле следует нечто совсем иное. Итак, читаем дальше: «Остальная часть этого королевства — это поселки и деревни, где живут обрабатывающие землю и те, кто пасет овец. Зимою они надевают бараньи шкуры, летом же ходят нагие и босиком, разве только прикроют срамные части тряпицей да иногда носят на подошвах куски верблюжьей кожи. Это невежественнейшие люди; и на пространстве в сто миль с трудом можно найти одного, который бы умел писать или читать. Но король с ними обходится, как они того заслуживают. Ибо он им едва оставляет чем жить из-за великих даней, каковые их заставляет выплачивать». И заметьте: говорится это именно о «Гаго и его королевстве», т.е. о, так сказать, исконно сонгайских землях!

Так вот, когда читаешь такие противоречивые отзывы этого явно незаурядного, умного и наблюдательного современника аскии Мухаммеда, все настойчивее ощущаешь желание спросить: что же лежало в основе этого в общем-то и не столь уже редкого в истории самых разных народов сочетания великолепия и нищеты? На чем держалась в конечном счете вся держава аскиев? Проще говоря, что служило базой сонгайского государства в период недолгого его расцвета — практически меньше ста лет, с начала 90-х годов XV в. до того страшного мартовского дня 1591 г., когда разгром марокканцами главных сил войска аскии Исхака II при Тондиби решил судьбу Сонгайской державы? Нам придется вновь обратиться к «Истории Судана», и особенно к «Истории искателя». Очень многое проясняется при чтении отдельных рассказов, которые самим-то хронистам представлялись в лучшем случае просто юридическими казусами. И даже то, что немалая доля таких казусов в хронике Кати—Гомбеле может оказаться «домысленной» позднее, мало что изменяет по существу: так или иначе, казусы эти отражают объективные процессы, начинавшиеся, вероятнее всего, еще в досонгайские времена истории Западного Судана.

Мне уже пришлось мимоходом указывать, что Сонгай существенно отличалось в своей хозяйственной основе от своего непосредственного предшественника Мали, не говоря уже о Гане. Попробуем же определить это отличие более подробно. А заодно — впрочем, может быть, это и есть самое главное? — попробуем взглянуть на историю всех трех политических образований в несколько более широкой перспективе.

С общеисторической точки зрения Гана, Мали и Сонгай были последовательными ступенями становления классового общества и его политической надстройки, т.е. государственности, в Западном Судане. Процесс этот объективный, он возникает и развивается прежде всего в силу внутренних факторов общественной эволюции той или иной человеческой общности. Однако для этого развития совсем не безразлично, при каких внешних условиях, ускоряющих или тормозящих (а то и вовсе останавливающих — бывало и такое), оно протекает. Как правило, торговля в мировой истории ускоряла появление имущественного неравенства — важнейшей предпосылки сложения отношений эксплуатации человека человеком и в конечном счете — раскола некогда единого общества равных на противостоящие друг другу враждебные классы.

Это общая схема. В разных районах земного шара она имела свои особенности. В средневековом Западном Судане — тоже. Дело в том, что спрос на западноафриканские товары со стороны развитых классовых обществ Средиземноморья (а среди этих товаров уже в первой половине I тысячелетия н.э. видное место заняли такие специфические, как золото, а затем и рабы) послужил мощным стимулом к ускорению классообразования и сложения государственности. Иными словами, интересующий нас вопрос сводится к роли внешнего фактора — транссахарской торговли — в становлении и развитии западносуданских государств.

В науке долгое время, как уже говорилось, преобладал взгляд на всю историю Западного Судана в средние века сквозь призму этой торговли, в первую очередь обмена золота на соль. Но ведь роль золотой торговли не оставалась неизменной на протяжении всего средневековья. Она была едва ли не решающей при формировании административной надстройки в Гане. Она сыграла немаловажную роль в превращении древнего Мандинга в великую державу Кейта, в особенности в глазах ближневосточных и южноевропейских контрагентов этой державы, хотя в Мали заметно выросло в сравнении с Ганой влияние внутриэкономических факторов.

Она сохранила видное место и в Сонгайской державе, однако здесь ни в коем случае не была уже фактором определяющим. Да, транссахарская торговля оставалась первостепенной важности источником пополнения царской казны, и сонгайские государи именно поэтому с упорством, достойным, пожалуй (с нашей точки зрения), лучшего применения, пытались перехватить ускользавший из их рук контроль над торговыми путями. И все же экономической основой царской власти и могущества державы уже сделалось все более расширявшееся собственное сельскохозяйственное производство, построенное на труде многих тысяч зависимых людей. Причем этот процесс затронул не только двор и связанный с ним штат сановников: в создание собственных земледельческих хозяйств все больше стала втягиваться и верхушка придворных, да и не только придворных, факихов. Это-то и стало принципиальным отличием Сонгайской державы от ее предшественников.

Итак, в начале этой главы уже была речь об основах хозяйства предков современных сонгаев еще в очень отдаленные времена: возделывании проса и риса на суходольных землях, поливном рисосеянии и рыболовстве. Так было и в течение XV—XVI вв., так остается практически и в наши дни. Говорилось и о том, что при земледелии в долине Нигера даже без полива не было надобности в таких многочисленных по своему составу объединениях людей, каких неизбежно требовала подсечно-огневая система обработки земли, господствовавшая в средневековом Мали, в условиях саванны. Что же касается земледелия поливного, то, с одной стороны, оно вообще, а рисоводство в особенности, гораздо более продуктивная форма хозяйства, чем подсека, и дает гораздо большие урожаи. Но, с другой стороны, оно зато и требует намного больше труда, как вообще всякая интенсивная форма хозяйства. И поэтому в сонгайских селениях никогда не бывало излишка рабочих рук.

На протяжении всего XV в. сонгайские цари, от ши Мухаммеда Дао до сонни Али Бера, вели непрерывные войны. До правления аскии ал-Хадж Мухаммеда I военнообязанным считалось, как раньше мы уже говорили, все мужское население. Это, несомненно, должно было очень тяжко отзываться на состоянии земледелия, так же как и всех остальных отраслей хозяйства. Народ сонгай немногочислен —даже сейчас, в конце 80-х годов XX в., он насчитывает вместе с родственными ему денди и джерма не больше 2,5 млн. человек, из них собственно сонгаев — лишь около половины. А 500 лет назад эта цифра была намного меньше.