Чтение онлайн

13 февраля 1913 г. исполнялось 300-летие царствования Романовых и ожидалась амнистия. В этот день нас, всех женщин, собрали во дворе и стали нам читать манифест. Мы не обращали никакого внимания на все статьи манифеста, а ждали только одного: распространяется ли амнистия на приговоренных к смертной казни, всех нас очень волновала судьба Камо. Оказалось, что смертная казнь заменяется вечной каторгой. Мы радостно вздохнули.

Наш суд был назначен на 1 мая 1913 г., но перенесен, так как, по словам защитников, судебная палата боялась, что мы устроим 1 мая демонстрацию в зале заседания. 2 мая 1913 г. состоялось первое заседание Тифлисской судебной палаты по делу Стасовой, Спандаряна, Швейцер, Оввян, Вохминой, Хачатуряна, Нерсесяна. Палата вынесла приговор: всем (кроме Нерсесяна) — ссылка на поселение с лишением всех прав состояния.

Положение мое перед судом было очень тяжелое. С одной стороны, согласно общей линии и по решениям партии, я считала необходимым держаться строго партийной линии поведения, т. е. заявить о том, что я социал-демократка, и заключительное слово использовать для принципиальной речи. Но, с другой стороны, я этим несомненно ухудшала положение всех остальных товарищей. Так как дело называлось «Процесс Стасовой и других», то я стояла во главе его, первая подвергалась допросам и, таким образом, как бы диктовала поведение остальным. Против меня были вполне конкретные улики: моя переписка с ЦК, мое письмо Вере Швейцер, найденное у нее в корзине для бумаг. В нем я сообщала о своем приезде и о дальнейшем маршруте. Письмо было за моей подписью (псевдонимом) — Зельма. Против Сурена Спандаряна выдвигалось обвинение в авторстве одного листка, рукопись которого была найдена в вещах Вохминой и который был написан И. В. Сталиным. Но следствием и экспертами было признано, что рукопись написана Спандаряном. По обычаям Тифлисской судебной палаты нельзя было женщине присудить больше, чем мужчинам, и, следовательно, ухудшая свое положение, я ухудшала положение всех мужчин.

Пришлось поэтому согласиться на полное неучастие в суде с отрицанием своей виновности по первому вопросу, но с признанием себя социал-демократкой. Моему защитнику Михаилу Вильямовичу Беренштаму предоставлялось право говорить о том, что с точки зрения закона (юридически) преступление не имеет состава. Речь М. В. Беренштама была очень умно и дельно построена, и так как предварительно я отняла у него все возможности говорить о нашей деятельности с политической точки зрения, мне не пришлось его останавливать и отказываться от его защиты.

Как потом мы узнали, голоса судей разделились: коронные судьи были за каторгу мне, сословные представители — за поселение; решил голос председателя, который пожалел моего отца. «У такого благородного отца, — сказал он, — такая мерзавка дочь! Дадим ей поселение».

Один из судей написал протест и настаивал на каторге для меня. Адвокаты смеялись, говоря, что, должно быть, в свое время я ему отказала на каком-нибудь балу в кадрили или в мазурке. Я его действительно знала. Он был однокашником моего брата Андрея, учившегося на юридическом факультете Училища правоведения.

А. Оввян подавала кассацию, так как она была к делу не причастна и к партии еще в то время не принадлежала, но кассация была оставлена без последствий.

В августе Спандарян, Швейцер, Хачатурян и Вохмина пошли на поселение, а я осталась еще в губернской тюрьме, так как приговор суда обо мне, как о дворянке, должен был быть утвержден царем.

В сентябре состоялась конфирмация (утверждение) моего приговора. Зная, что Арменуи Оввян очень невыдержанный человек, я просила через товарищей, приходивших ко мне на свидания, чтобы меня отправили вместе с нею. Из тех же соображений я попросила, чтобы мне достали книжечку, где излагались все требования, которым должен был подчиняться следующий по этапу арестант, а также те обязанности, которые возлагались на сопровождающих этап солдат.

Сибирская ссылка

Из Тифлиса мы с Оввян 25 ноября двинулись в путь по этапу через Баку, Ростов, Козлов (Мичуринск), Ряжск, Самару (Куйбышев) и Челябинск в Красноярск. Отсюда наш этап отправили в Канск. Местом ссылки мне было назначено село Рыбное, Канского уезда, Енисейской губернии.

По дороге мне часто приходилось спорить с сопровождающими солдатами, когда они хотели сократить паек — те 15 или 10 копеек, которые нам полагались на покупку хлеба или чего-либо другого на станции. Потом один из моих спутников, ехавший до Самары в другом вагоне, рассказывал:

— К нам в вагон пришел ваш конвоир и сказал нашему старшему: «Ну, и бабу же я конвоирую: она все законы знает, и прямо так и сыплет, так и сыплет: параграф такой-то, пункт такой-то!».

От Самары мы уже ехали в одном вагоне со многими политическими. Был среди них Вениамин Михайлович Свердлов (брат Якова Михайловича). Его в пути все называли «лордом», так как он перед тем побывал в Англии и носил какой-то плащ. Был в числе политических Михаил Дмитриевич Кретов (Н. И. Коростылев).

Добрались мы до Красноярска и здесь просидели в пересыльной тюрьме недели две или три. Ежедневно мы по очереди выносили парашу и приносили воду в бак. В Красноярск родные прислали мне полный комплект одежды и зимнее пальто взамен арестантского халата и тулупа. Среди уголовных прошел слух о том, что я какая-то важная особа, и товарищи политические из верхней камеры (они помещались во втором этаже, а мы — в нижнем), приходя поговорить через дверь на внутренней лестнице, смеясь говорили, что вот, мол, парашу выносит «баронесса».

В один прекрасный день, выйдя на прогулку, мы увидали, что снег весь покраснел. Оказалось, что мужчины разобрали нары, вынесли доски и выколотили их на снегу, и он покраснел от раздавленных клопов. Мужчины вымазали пазы от досок керосином и пожгли клопов в пазах. Мы, женщины, не могли этого сделать, так как женщин-политиков было всего 3–4 человека, а уголовные заявили: «Не мы развели клопов, а люди до нас, не мы будем чистоту наводить». Набирались мы и вшей в невероятно большом количестве и на каждом этапе занимались очисткой белья от этой нечисти, но, и придя к месту ссылки, пришлось всю одежду и белье выжаривать, чтобы избавиться от бесчисленных тварей.

Из Красноярска до Канска нас везли еще по железной дороге, а там уже на санях. Привезли меня и Оввян в село Рыбное, Канского уезда, которое было этапным пунктом по знаменитой «Владимирке». Это было большое село, славившееся своим хлебом. Меня оставили в этом селе, а Арменуи перевели в Абан. Кретова-Коростылева направили в Перово, где была моя однопроцессница Мария Петровна Вохмина.

Тотчас после суда я стала размышлять — останусь ли я в Сибири, в ссылке, или же сбегу. В конце концов я решила остаться в ссылке. Бежать можно было только за границу, так как в России я была слишком хорошо известна. Но что стала бы я делать за границей? Я не теоретик, не литератор, и, следовательно, пробыв короткое время за границей, я вернулась бы в Россию и опять провалилась бы, а в результате — каторга. Вместе с тем я знала, что в ссылке находится много товарищей, которые вследствие тяжелых условий жизни или просто гибнут, или спиваются, или мельчают и тоже пропадают для движения. Партия не имеет достаточных сил, чтобы заботиться о ссыльных. Надо попытаться собрать все силы товарищей, которые не опустились, объединить их, создать прочную организаций), поставить типографию и таким образом работать для движения, с одной стороны, а с другой — вытащить из болота тех, кто не погряз еще окончательно в тине, и сохранить их для будущих революционных битв. Так я и решила.

Прибыв в Рыбное 9 (22) января 1914 г., я постаралась сейчас же познакомиться с товарищами. Оказалось, что здесь большая колония ссыльных — как социал-демократов, большевиков и меньшевиков, так и эсеров. Среди товарищей ссыльных, еще сохранивших душу живу, были: Иван Иванович Панкратов, Федор Иванович Клименко, Петрашкевич, Матус, Левертовский, Илья Белопольский, а также вновь прибывшие Черепановы. Первоначально мы создали организацию помощи ссыльным, так как часть их не имела заработка и голодала, а другие все же заработок имели.

Положение ссыльных было двоякое: ссыльнопоселенцы имели право устраиваться на любую работу, кроме преподавательской, а административно-ссыльные получали какое-то грошовое пособие (не помню сейчас точную сумму), и на работу их не принимали. По поводу запрещения преподавательской работы хочется сказать несколько слов. Сил педагогических в Сибири было очень мало, а потому мы, ссыльные поселенцы, все же занимались преподаванием, и нас использовало наше непосредственное начальство или с его ведома другие лица. Так, в селе Рыбном я преподавала немецкий язык заведующему почтовым отделением, так как он хотел получить более высокий разряд, для чего нужно было знание иностранного языка. В селе Бее, Минусинского уезда, моей ученицей была дочь попа, которую я готовила в четвертый класс гимназии. В селе Курагине моими ученицами были дочь урядника и дочь почтового чиновника — тоже подготовка в четвертый класс гимназии. Недавно, после моего 80-летия, разыскал меня и поздравил один из моих ачинских учеников.