Чтение онлайн

Местом для подлинно марксистских революций стали такие страны «третьего мира», как маоистский Китай и Куба при Кастро; революции превратились в излюбленный инструмент бедных и эксплуатируемых стран, которые, победив в схватке с империализмом, теперь догоняли бывших эксплуататоров. Но ввиду значительного отставания в развитии было сочтено неуместным проводить сравнения между этими выбравшими марксизм, мучительно борющимися за выживание обществами «третьего мира» и развитыми капиталистическими странами. К тому же, продолжали эти неомарксистские теоретики, и сами капиталистические общества оказались на грани кризиса – хотя кризис этот, как отмечали прежде всего западногерманские марксисты, связан не столько с классовым конфликтом, сколько с сокращением социальных программ. Около 1970 года было опубликовано великое множество социалистических трактатов (и в том числе труд с претенциозным названием Krise des Steuerstaates [26] ), развивавших ту мысль, что сокращение социальных расходов свидетельствует о поразившем западные общества «кризисе рациональности». Этот кризис указывал на неспособность государства произвести достаточно средств для защиты трудящихся и безработных, что якобы приведет к существенному изменению социально-экономической системы. Хотя сторонники социального планирования продолжали делать такие утверждения относительно терпящего провал государства благосостояния, их предсказания не смогли воскресить классическую марксистскую теорию. Эти фабриканты мрачных пророчеств не смогли восстановить доверие ни к историческому материализму, ни к предвидению будущих революционных социалистических преобразований, которые Маркс и Ленин считали существенной составляющей своих учений.

Вторая попытка вдохнуть жизнь в классический марксизм имела место во Франции, где Луи Альтюссер (1918–1990), член французской компартии с 1948 по 1980 год, изобрел сознательно «антигуманистическое» прочтение Маркса, которое было призвано соответствовать ленинскому пониманию [27] . В работах 1960-х годов «За Маркса» (Pour Marx) и «Читая "Капитал"» (Lire le Capital) Альтюссер предостерегал от псевдомарксистских «гуманистов», отрицающих научное, материалистическое ядро марксистского учения. Французская пресса разразилась похвалами концептуальной прочности этого предположительно нефранцузского подхода к марксизму, так что работа «За Маркса» была переведена на многие языки и выдержала несколько изданий на родине, где было продано более сорока пяти тысяч экземпляров. Несмотря на издательский успех, трудно представить, чтобы это новое прочтение Маркса и соответствующее превознесение Ленина и Мао претворилось в некую «революционную практику». О многом говорит уже то, что Альтюссер, до того, как он в 1980 году сошел с ума и задушил свою жену, был постоянно на ножах с французской коммунистической партией. Официальный партийный философ Роже Гароди на встрече французских коммунистических мыслителей в 1966 году осудил «теоретический антигуманизм» Альтюссера, и с тех пор почти все работы последнего публиковались либо некоммунистическими французскими журналами, либо коммунистическими правительствами стран Восточной Европы [28] . Забавно, что аутсайдер Альтюссер при посредничестве другого партийного диссидента, сексуального экспериментатора Мишеля Фуко, попался на крючок психоанализа. Несмотря на свою привычку голосовать за коммунистов, Фуко воплощал то, что Альтюссер презирал сильнее всего: сведение революционного радикализма к антибуржуазному морализаторству.

Как я пытаюсь документально обосновать в главах 2 и 3, к 1960-м годам деятельность по реконфигурации марксистской теории перешла на неизведанную территорию. Неомарксисты избрали психологию и культуру ключом к пониманию исторических условий, и тем самым им пришлось отказаться от прежней материалистической парадигмы, в которую Альтюссер пытался вдохнуть новую жизнь. Судьба его ученика и редактора Этьена Балибара может служить иллюстрацией масштаба последовавших блужданий. Балибар отошел от «антигуманистического» марксизма и обнаружил свои еврейские корни, неразрывно связанные с этикой Спинозы. К 1990-м годам он занялся «антифашистской» деятельностью и работой на мультикультурное европейское общество, которое рассматривает европейские национальные образования как прискорбное, но малосущественное историческое наследие [29] .

Другие уходили от марксизма-ленинизма столь же извилистыми путями, будучи при этом убежденными, что держатся прежнего революционного курса. Примкнувшие к марксизму неогегельянцы, подобно итальянскому коммунисту Антонио Грамши, нашли свой путь к разрыву с явно исчерпавшим себя материалистическим мировоззрением. Сосредоточившись на культурных предпосылках капитализма и социализма, Грамши смог изменить подход диалектического материализма к реакционным гегемонистским культурам. А «История безумия» Фуко (L’histoire de la folie, 1961) придала этой ориентированной на культуру «марксистской» критике особую остроту, представив понятие душевной болезни в качестве формы социального подавления. Согласно Фуко, приюты для душевнобольных создавались для борьбы с инакомыслием и протестом, хотя официальной целью считалось лечение болезни [30] . Пожалуй, лучшей иллюстрацией этого поворота к альтернативному марксизму была деятельность Франкфуртской школы, которая на свой манер осуществила перегруппировку марксистских концепций и символов. Теоретики Франкфуртской школы демонизировали тех, кого Маркс и Ленин назначили на роль классовых врагов, изображая их как бесчувственных мракобесов. После такой перекройки унаследованной революционной доктрины классовыми врагами стали те, кто виновен в предрассудках и подавлении сексуальности.

Глава 4 моей книги сосредоточена вокруг этого частичного совпадения двух политических культур: постмарксистской левой и развивающейся американской. Предвестником этого явления была публикация в 1970 году работы бывшего французского коммуниста Жана-Франсуа Ревеля «Ни Иисус, ни Маркс» [31] . Хотя у европейского левого центра можно найти сложившуюся в период «холодной войны» атлантическую традицию, именно Ревель и его последователи связали американизм с глобальной левой идеей. США теперь следовало рассматривать не как щит против советской агрессии, а как воплощение человечного устройства жизни, основанного на равенстве и материальном достатке. Ревель ассоциирует свое видение с новым поколением, отказавшимся и от христианства, и от марксизма (откуда и название). Сформулированная позиция призвана отразить духовную одиссею самого Ревеля, который в прошлом побывал и членом коммунистической партии, и коммунистическим журналистом. Ревель провидит «безъядерное» будущее, в котором будут уничтожены запасы разрушительного оружия, но он дает понять читателю, что этой надежде суждено сбыться только в тени спасительного американского военного присутствия. По Ревелю, отныне играть роль центра мировой истории предстоит не Европе, а Соединенным Штатам Америки.

В 1990-е годы немецкие «левые демократы» тоже пришли к переоценке своего отношения к единственной оставшейся сверхдержаве. Несмотря на трения периода «холодной войны» и разногласия по вопросам о глобальном потеплении, о войне с Саддамом Хусейном и об арабо-израильском конфликте, немецкоязычные левые отыскали такие аспекты американской политики и общественной жизни, которые им хотелось бы перенести в свою страну. Мягкая иммиграционная политика, принцип гражданства, основанный на культурном плюрализме и общности мировоззрения, а также готовность использовать государство для искоренения предрассудков оказались теми особенностями Америки, которые европейские левые захотели перенять, особенно после краха советской модели. В Германии и Австрии левые (и вообще антинационалистически настроенные немцы) рассматривают 8 мая 1945 года как Befreiungstag, день освобождения, а не как день начала иностранной оккупации. Хотя восточных немцев принудил отмечать эту дату Советский Союз, после того как оккупировал их земли, сегодня ее связывают с благами, принесенными американской оккупацией, и с окончанием господства нацистов. После завершения «холодной войны» самый уважаемый представитель Франкфуртской школы Юрген Хабермас (род. в 1929 году) превратился в искреннего сторонника США. Во время конфликта с Сербией в 1999 году Хабермас призвал к расширению американской мощи и влияния в Европе, которое должно «принести [туда] космополитичное понимание прав, соответствующее положению гражданина мира», и ликвидировать остатки «националистических настроений» на его родине [32] . Истинное освобождение, прославляемое Хабермасом и его единомышленниками, презирающими прошлое Германии, требует, чтобы американцы «переучили» их так, чтобы они перестали быть немцами и стали «демократами».

В главе 4 также исследуется постмарксистская идеология, ставшая преобладающей у европейских левых. Можно проследить процесс американизации европейских левых по всему спектру – от программ новых европейских коммунистических партий, подчеркивающих необходимость модификации поведения и утверждающих ценности мультикультурализма, до войны европейских интеллектуалов с предрассудками. Отчасти за этим процессом стоят политико-исторические факторы, а именно американское доминирование в Европе, крах советской империи и целенаправленное преобразование немецкого общества американскими завоевателями после Второй мировой войны. Более того, в Восточной и Центральной Европе правительство США проявило готовность сотрудничать с бывшими коммунистами, противостоящими националистическим группировкам и политикам. Такие лидеры, как превратившийся в социалиста давний коммунист Ивица Ракан в Хорватии и бывший член Центрального комитета Коммунистической партии Венгрии Петер Медьеши, которым американский Государственный департамент помог занять посты премьер-министров, рассматривались как сторонники глобалистской перспективы, подходящие для американских экономических интересов и политики «прав человека» [33] . Кроме того, американское правительство настаивало, чтобы бывшие страны советского блока, стремившиеся стать членами НАТО, подверглись одобренному США обучению по вопросам Холокоста и «экстремизма». Эта программа перевоспитания – от которой в 2002 году отказались эстонцы, заметив, что, за исключением горстки нацистских пособников, их народ не принимал участия в уничтожении еврейского населения (составлявшего около пяти тысяч человек), – очень похожа на то, что навязала послевоенной Германии американская военная администрация [34] . Сегодня все западноевропейские левоцентристские партии поддерживают такие формы «ценностного перевоспитания» своего, по их мнению, недостаточно раскаявшегося населения.

Постмарксистская американизация европейских левых была ответом на текущую потребность в исторически адекватном марксизме. В этом сдвиге, как отмечают исследователи и левой и правой ориентации, стержневой была работа Хабермаса «К реконструкции исторического материализма» (Zur Rekonstruktion des historischen Materialismus, 1976). Критики, столь расходящиеся во мнениях по другим вопросам, как фон Бёме, Энтони Гидденс и Рольф Козик, дружно отметили, что работа Хабермаса позволяет приверженцам Маркса войти в новую эпоху, не демонстрируя полного пренебрежения к отцу революционного социализма [35] .

Согласно Хабермасу, хотя Маркс и критиковал, причем довольно убедительным образом, «формы господства», характерные для современного буржуазного общества, он вовсе не предвидел счастливого исхода, к которому приведут его теории и созданное им движение. Благодаря леводемократическому брожению, в котором марксизм сыграл значимую роль, к власти придут научные и образовательные элиты, ведомые социальными планировщиками. Когда все это было написано, Хабермас еще всерьез симпатизировал восточногерманскому коммунизму, в котором видел приблизительное воплощение третьего этапа истории, согласно его периодизации. Он исходил из того, что немцам с их чрезвычайно дурным прошлым требуется силовое принуждение к интернационалистскому будущему. Однако ко времени падения Берлинской стены, которую Хабермас громко оплакал, он faute de mieux [36] обратился к Соединенным Штатам Америки. Это все-таки была имперская держава, которая, несмотря на капиталистические пороки, уродовавшие ее общественное устройство, могла вести Европу к прогрессивному глобальному управлению. Австралийский правовед Эндрю Фрейзер полагает, что в этих размышлениях Хабермаса нашли выражение те надежды, которые и сформировали постмарксистское мировоззрение [37] . Нас пытаются убедить, что от реакционных ценностей может излечить правительство, практикующее социальную инженерию, которое выступит против того, что Хабермас называет «психологическим осадком прошлого». Хотя постмарксистские левые еще сохраняют определенные коммунистические ритуалы – скажем, отрицают преступления Сталина и Мао, заявляют о готовности насмерть биться с фашистами и протестуют против интересов американских корпораций, – по крайней мере часть этих ритуалов приобрела чисто формальный характер. В англоязычных странах у левых в той или иной степени наличествуют те же самые ритуалы. Так, например, американская пресса благожелательно встретила автобиографию престарелого британского коммуниста Эрика Хобсбаума «Эпоха крайностей» (The Age of Extremes) [38] , а NewYork Times расшаркивается перед ностальгическими заметками бывшей коммунистки Вивьен Горник [39] . Все это говорит о том, что левые ценности все еще в чести, но называть их марксистскими означает приписывать им излишнюю теоретическую значимость. Литературные свидетельства былой коммунистической солидарности или демонстрации в память Розенбергов, организуемые в годовщину их казни как советских шпионов, – все это имеет отношение к ностальгии и социальному конформизму, но никак не к идеям Маркса.

В главе 5 рассматривается постмарксистское левое движение как форма незавершенной политической религии. Подобно коммунистическим и фашистским идеологиям и практикам, постмарксизм демонстрирует все свойства постхристианской политической религии. Он подчеркивает радикальную поляризацию между мультикультурным Добром и ксенофобным Злом и готов применить силу для подавления всех, кого считает грешниками. Подобно более старым политическим религиям, постмарксизм также претендует на знание пути в будущее, в котором будут сметены остатки неправедного (все еще отчасти буржуазного) общества [40] . Подобно фашизму и коммунизму, постмарксизм рассматривает буржуазные институты, прежде всего нуклеарную семью [41] и закрепленные традицией гендерные роли, как концентрированное зло, которое следует уничтожить.

Нынешние левые играют и с христианскими сюжетами, которые они вплетают в постхристианский политический гобелен. Подобно межвоенным тоталитарным движениям, они осуществляют «сакрализацию сферы политики», причем действуют здесь единственно возможным образом – присваивая и перекраивая христианские образы и мифы. И это не должно нас удивлять. После тысячелетий христианского воспитания и христианской культуры единственно возможным источником образов и нарратива для постхристианских политических религий оказываются мысли и обычаи тех, на кого они намерены оказывать влияние. В Европе попытки вызвать широко распространенное чувство общей вины за Холокост, которая возлагается на христианские общества, опираются на давно устоявшуюся веру христиан в первородный грех. Во Франции кальварии, христианские памятники и надписи, посвященные святым, частично заменены постхристианскими (и постреспубликанскими) памятными знаками страданий (и национального позора), plaques commemoratives [42] , особенно в Париже и в тех местах, где арестовывали жертв нацизма или откуда их депортировали [43] . В США происходит нечто подобное – под эгидой государства. С одной стороны, в государственных учреждениях Рождество было превращено в «праздничные дни», и тех, кто нарушит это распоряжение государства об уступке в пользу «чуткости», ждут серьезные наказания. С другой стороны, для учащихся и государственных служащих новый сакральный календарь начинается в январе, открывается днем рождения Мартина Лютера Кинга и продолжается месячником истории чернокожих и месячником истории женщин. Эти обязательные ныне празднества пропитаны религиозными чувствами, такими как сожаление о страданиях невинных, ставших жертвами несправедливого в прошлом общества, и сострадание к застреленному Кингу, который в постпротестантском обществе, пожалуй, является ближайшим аналогом Че Гевары, этого посткатолического святого. В таких праздниках корпоративно-бюрократическое государство выступает как искупитель-реформатор в силу своей роли в социальной инженерии и своей деятельности в качестве наставника нравственности. Ассоциируемые с этим режимом планировщики и просвещенные судьи, независимо от того, упоминаются они в явном виде или нет, оказываются героями социальной трансформации, с которых демократические граждане предположительно должны брать пример [44] .