Чтение онлайн

Чуть в стороне от красноглазого, скрестив мощные руки на груди, стоял Сарагоса. Когда Скиф уселся, он сделал пару шагов к креслу, оглядел своего агента с головы до ног и буркнул:

— Сроков тебе не назначаю, сержант, но хорошо бы уложиться недели в две — нашего времени, разумеется. Значит, Т а м, — он ткнул в потолок толстым пальцем, — у тебя будет около месяца. Вполне достаточно времени, чтоб со всем разобраться… и с демонами, и с заклятиями, и с рощами из злата-серебра… Вернешься по паролю. Кстати, — теперь палец шефа глядел Скифу в лоб точно револьверный ствол, — с рощами да запахами будь поосторожней. Чтобы снова память не отшибло.

Дельное замечание, подумал Скиф. Перед мысленным его взором промелькнули широкие листья цвета бледного золота, грозди налитых соком ягод, кора — на вид нежная, как девичья кожа, и такая неподатливо твердая под лезвием ножа… Падда, дерево дурных снов, как сказала Сийя. Он попытался всмотреться в лицо девушки, но, заслоняя пепельные кудри и темные бездонные глаза, перед ним продолжало маячить видение золотой рощи. Он даже ощутил на миг густой сладковатый аромат и тут же замер, прислушиваясь к своим ощущениям — не кольнет ли в затылке, не ударит ли набатом в висках. Харана, однако, молчал.

— Ну, в путь! — произнес Сарагоса и, кивнув Доктору, отступил к стене.

Веки красноглазого экстрасенса приподнялись, и теперь Скиф словно бы видел опушку рощи на фоне пурпурного заката. Листья и стволы, подсвеченные густым и сочным багрянцем, отливали бронзой, и мнилось, что деревья будут вот-вот охвачены пожаром.

Это зрелище показалось Скифу таким прекрасным, таким необычным и чарующим, что он не заметил, как потолок маленькой комнаты устремился ввысь, как пол под ногами исчез, сменившись зыбкой красноватой пеленой, как разъехались стены, ускользая куда-то далеко-далеко, на край света, за границы Галактики, к затерявшимся в бесконечности рубежам Вселенной. Чувство стремительного падения охватило его. Он мчался вниз, вниз, вниз, будто на крохотном аппаратике серадди Чакары, проскальзывал сквозь слои неощутимого оранжевого тумана, тонул в алых облаках, тенью проносился вдоль багровых клубящихся туч, потом внезапно нырял в них, растворяясь в бескрайней багровой мгле. Разум во время этого бесконечно долгого полета как бы дремал, словно готовясь погрузиться в сон — или реальность? — нового мира, и лишь одна-единственная мысль билась в сознании Скифа: там, в конце тропы, протянувшейся в безмерные дали, лежит Амм Хаммат. Теплое море, жаркое солнце и три луны в небесах, лес, горы, степь, уже не казавшаяся чужой, враждебной и страшной… белые звери, блеск обнаженных мечей, ветер, треплющий гривы скакунов и волосы Сийи… Золотые рощи, вытканные на пурпурном зареве заката…

Он прибыл.

Под ногами вновь была твердая земля, покрытая травой с белевшими тут и там дочиста обглоданными костяками; алый туман сменился лазурным блеском небес, багровые тучи обратились стайкой снежных облачков. Гамма красных тревожных цветов, сопровождавших бесконечное падение, растаяла, исчезла; мир снова сиял всеми красками радуги, синим и голубым, изумрудно-зеленым и фиолетовым, желтым и золотистым.

Золотистым!

Скиф вдохнул воздух Амм Хаммата, чувствуя, как тот будто бы застревает в груди. Сладкий медовый запах наплывал на него, убаюкивал, укачивал; в десяти шагах светились бледным золотом древесные кроны, блестела на солнце гладкая кора уходивших вверх стволов, тяжким грузом свисали ягодные гроздья… Все, как мнилось ему, все, как он представлял!

Зря представлял, с запоздалым сожалением подумал Скиф Зря! Он мог очутиться в тысяче мест — даже в бушующем океане, как в первый раз, — и все они были б безопасней, чем эта коварная роковая красота, заманившая его, будто волка в капкан. Верно сказано: не воображай лишнего! Что ж, теперь надо выбираться… Или экспедиция кончится, не начавшись…

Он попытался сделать шаг назад, стараясь не дышать и чувствуя, как густеет воздух, как назойливые ароматы бьют в ноздри, кружат голову, как начинает покалывать в висках. Однако ощущения эти не походили на звон колоколов Хараны, что казалось странным. Неужели бог с жалом змеи оставил его? Неужели не предупредил о грядущей беде? Неужели шардисская удача была насмешкой, жалким даром обреченному на смерть?

Смерть! Несомненно, он погибал. Ноги сделались чугунными и перестали повиноваться, в ушах слышался мерный усыпляющий рокот, острые безжалостные иголочки покалывали кожу, пронизывали ее, проникали все глубже и глубже, подкрадывались к самому сердцу. Перед глазами, застилая яркую и чистую синеву небес, начинала колыхаться золотистая мгла, обжигающая гортань, сознание меркло, необоримый сон наплывал туманной пеленой беспамятства. Он будто бы переселился из багрового мира в золотой, на миг узрев все живые амм-хамматские краски, но багряные и алые тона, сиявшие ему в полете, сулили надежду и жизнь, а золотое марево было предвестником гибели.

Харана! Где же звон твоих колоколов?

Скиф хрипло вскрикнул, снова попытался завладеть неподъемными колодами-ногами, отступить назад, но вместо этого начал медленно опускаться на землю. В траву, где белели скелеты, валялись кости и черепа. «Кладбище, — мелькнула мысль, — капкан для неосторожных, ловушка для любопытных». Страшный сон! Какой страшный сон! «Но из сна можно вернуться, — пронеслось у него в голове. — Да, можно вернуться… Стоит только произнести .. произнести. . Что?..»

Сильные руки подхватили его, рванули назад, протащили по траве, словно бесчувственный куль с мукой. Скиф не сопротивлялся; он жадно глотал воздух, ощущая, как медовые ароматы сменяются пронзительно острыми запахами хвои и йодистых морских испарений. Золотистая мгла разошлась, глубокое бирюзовое небо Амм Хаммата вновь засияло над ним, солнечный диск брызнул в глаза пригоршней теплых лучей, слабый ветер, тянувший с моря, взъерошил волосы. Скиф закашлялся, пробормотал что-то, чувствуя, как хватка спасителя начала ослабевать; его осторожно опускали на землю.

Затем раздался голос, знакомый сочный баритон:

— Э, генацвале, молодой ты еще, неосторожный, рисковать любишь! Зачем такое дурное место выбрал? Скажи, зачем? Опять тебя вытаскиваю' Ну, сейчас хоть помнишь, как тебя зовут?

Вздрогнув, Скиф перекатился на бок и поднял глаза. Над ним, сияя белозубой улыбкой, стоял Джамаль.

Вселенная была гигантской арфой с туго натянутыми струнами. Мириады и мириады нитей паутинной толщины тянулись из Ничто в Никуда, из Реальности в Мир Снов, изгибаясь, перекручиваясь, пересекаясь, образуя запутанные клубки или уходя в безмерную даль извилистым потоком, в котором каждая струйка имела свой цвет. Между струнами титанического инструмента серело нечто мглистое, неопределенное, туманное — будто темный фон, на котором была подвешена Вселенская Арфа. Он не знал природы этой серой ледяной субстанции, называя ее Тем Местом — местом, где не было струн. Не знал, но чувствовал, что туманная область холода и безвременья столь же необходима в мировом распорядке, как необходимы яркие цветные нити, потоки света, пестрые клубки-водовороты и сияющие радужные водопады. Во всяком случае, стоило коснуться любой из струн — коснуться не рукой, а, разумеется, мыслью, как серая мгла отзывалась чуть ощутимым трепетом. Она не становилась теплее или ярче, не испускала ни запахов, ни звуков, однако он улавливал незримое содрогание чудовищного занавеса — или, быть может, стены, поддерживавшей Вселенную-Арфу. Он не любил погружаться в То Место; гораздо приятней было любоваться разноцветными струйками, торившими путь сквозь серую мглу.

Цвет, однако, был не единственным их различием; когда он прикасался к какой-нибудь нити, она откликалась своей особой нотой, рождала звук, непохожий на другие звуки — то трепетный и нежный, то резкий и пронзительный, то гудящий, громыхающий, рокочущий или звенящий подобно колокольному набату. Цвета и звуки были взаимосвязаны; это позволяло проследить любую из нитей-паутинок, узнать ее на ощупь, различить на вид и на слух. Они даже пахли по-разному, имели разный вкус и различную фактуру, отличаясь еще тысячей или миллионом признаков, недоступных человеческим чувствам, не имеющих аналогий в привычном мире, не поддающихся описанию словами, цифрами или иероглифами алгебраических уравнений.

Впрочем, он никогда не пытался их описать. Он, Повелитель Мира Снов, был всего лишь музыкантом, игравшим на Арфе Мироздания без партитуры, без нот и без сопровождения оркестра. Правда, он нуждался в указующей дирижерской палочке, ибо мелодии, извлекаемые им, не были оригинальными — они лишь повторяли те пьесы, рапсодии и симфонии, которые диктовались извне. Каждой из них соответствовал свой клубок, определенное переплетение нитей, своя гамма звуков, запахов, красок и прочих невыразимых характеристик, ощущаемых им тем не менее с отчетливой и ясной остротой. Обнаружив такой клубок, один из бесчисленных миров Вселенной, блиставший на сером занавесе, он запоминал его навсегда; так гениальный пианист помнит услышанную мелодию и воспроизводит ее в любое время дня и ночи.