Чтение онлайн

Считается, что если ты убил человека, то относительно убитого человека произошло нечто определённо плохое. Но это уже не этическая проблема, а философская, и места для относительности тут нет. Надо рассуждать так: полезен был убитый человек для прогресса или нет. Если у нас не останется иного выхода, и мы убьём человека, мешающего общечеловеческому прогрессу, то для него, как для части человечества, это будет таким же добром, как и для всех остальных людей. А если убитый был для прогресса полезен, то тут будет не важно, по ком зазвонит колокол. Он зазвонит по всем — и по тебе в том числе. Хотя, конечно, людей надо убивать пореже.

— А как понять, мешает человек прогрессу или нет?

— Общего правила для всех ситуаций нет. Философия может дать тебе надёжные ориентиры — но прожить жизнь за тебя не сможет ни один мудрец. Ты сам должен всё взвесить и понять, опираясь на имеющиеся знания.

— Но это же ужасно! Вы придумали идеальное оправдание для убийства! Теперь люди будут убивать не просто так, а ради прогресса.

— Мыслящие люди всегда убивали ради прогресса. Но большинству людей для действий не нужно никакой философии; Раскольниковы в природе встречаются крайне редко. Убийцы мало задумываются над такими сложными материями, как прогресс. Если человек решит — он убьёт, а если вдруг совесть замучает — оправдание и без всякой философии отыщется. Не пройдёт и месяца, как ты столкнёшься с такими людьми. И тебе придётся убить их, если не ради общечеловеческого прогресса, то хотя бы ради собственного, то есть ради своей жизни.

— Значит, я напрасно опасался, что вы окажетесь гуманистом... — попытался иронично заметить я, но не смог скрыть определённой доли подавленности в голосе.

— Я очень гуманный, — сказал Кузьма Николаевич. — Просто ты ничего не знаешь о нашей эпохе, как я и говорил. Гуманность заключается в том, чтобы избавить мир от людей, мешающих прогрессу. Нужно, чтобы такие люди не появлялись. Нужно всех научить думать. Но существуют люди, которым невыгодно, чтобы все думали. Такие люди мешают нам, и с ними зачастую нельзя сделать ничего, кроме как устранить их физически. Конечно, весьма распространена мысль, что-де к победе добра нельзя идти методами зла, но мысль эта содержит роковую ошибку. Если добро будет пользоваться только методами добра, оно неминуемо проиграет. Потому что зло, с которым оно сражается, всегда пользуется методами и добра, и зла, а значит, у него в два раза больше оружия, чем у добра. Ты же не будешь отрицать, что самые жестокие диктаторы пользовались для достижения целей не только кнутом, но и пряником? — поднимали зарплаты, дарили льготы, а частенько воплощали и более прогрессивные идейки? — Поэтому, чтобы победить зло, добро должно быть с кулаками. И с автоматами. И именно в процессе уничтожения врагов человек должен понять, стоит ли он сам на пути прогресса или нет. Если ты можешь только убивать, стало быть, все твои слова — пустой трёп. А если ты делаешь так, что новых скотов не рождается, и все дети, которые появляются на свет, становятся интеллектуально свободными людьми, значит, прогресс в тебе есть. Убивать может любой дурак. А учить — это дьявольски сложно. И гораздо сложнее наслаждаться учением, чем убийством. Однако тот человек прав, который может не только разрушать, но и создавать, не только убивать, но и освобождать из интеллектуальной тюрьмы. Если ты по мере своей жизни получаешь удовольствие от всё более и более сложных вещей, значит, ты идёшь верной дорогой. Есть лишь один способ узнать, живёт ли в тебе прогресс, — это посмотреть, усложняются ли твои удовольствия или нет.

Город вокруг меня разлагается. Побелка облупливается. Резина гниёт. Асфальт уходит под землю, и вместе с ним старая Реальность зарастает Реальностью новой. Кое-где на старых шоссе прежнее дорожное покрытие, встопорщившись, выглядывает из-под травы, но это было уже не дорога. Дома стоят, но это уже не город Москва. Теперь я видел, что это больше не похоже на Москву, чем похоже. Недавнее прошлое ушло далеко, и оно никогда не вернётся. В марте могут лежать сугробы, но зима кончилась, и с рассветом потекут ручьи. Двадцать первый век стал не более чем культурным слоем, утехой археологов.

Скачкообразная трансформация. Вчера здесь разъезжали на «Мерседесах», а назавтра волшебные эльфы построят на этом месте воздушный дворец с бело-розовыми балкончиками и кровлей. Или пролетающая мимо туча радиоактивной пыли оставит после себя лишь пустыню, где растут из заснеженного песка гнутые стальные фермы.

Моё королевство пало.

Над Руинами часто бывает гроза. С её началом запах химии улетучивается, и о конце света напоминают только дыры химических ожогов на желтеющих древесных листьях. Можно подумать, эти дыры проело какое-то насекомое или болезнь, но я знаю: в городе будущего есть только одна напасть — эхо отбушевавшей ненависти. Интересно, сколько зла должны были выплеснуть в мир люди, чтобы Дождь, самое благодатное, что есть на Земле, превратился в кислоту и причиняет жизни страдания? Много, наверное.

А я, несмотря на токсичность, люблю дождь и грозу. И город будущего люблю. Город, чьи уцелевшие окна не мыли пятьдесят лет. Чьи серые бетонные стены не красили десять пятилеток. Чьи сваи расшатались в трясине, из которой Москва при князе Юрии Долгоруком восстала.

Перед грозой серые бетонные стены становятся светлее неба, а окна в них окрашиваются нежным голубым цветом, как на детских рисунках. Когда же день тускнеет среди струй ливня, мне приятно бывает стоять в круге мягкой голой земли под ёлкой и смотреть на фиолетовые молнии. Я словно бы вижу, как их свет, оторвавшись от туч, падает в чёрные колодцы чьих-то прекрасных юных глаз и находит отражение на их дне, в странных переплетениях нервных клеток, в структурах самоорганизующейся системы. Я знаю, что внутри чьего-то разума на вспышки больших молний откликаются маленькие искорки — и так рождаются мысли.

Я брожу по заброшенным улицам, как один из призраков Эпохи Вырождения или как обычный лоботряс. Я смотрю на машины, долго ждавшие хозяев и так и не дождавшиеся; на выбеленные солнцем потрескавшиеся покрышки; на прячущиеся среди развалин и отлично себя чувствующие после конца света маленькие сарайчики для непонятночего. Я думаю о том, что когда-то были в мире идеи, и люди стремились к светлому будущему, а потом идеи умерли, и будущее потемнело. Я живу в тёмном будущем.

Я чувствую, что все, кого я знал, умерли, потому что их чудовищно обманули. От эха отбушевавшей ненависти мне становится дурно.

В такие моменты я обычно иду в сторону школы, где когда-то учился. Ту школу снесли и построили на её месте другую, — которая теперь вся покосилась из-за эрозии грунта и грозила вот-вот рухнуть.

Я захожу внутрь, мерю шагами коридоры, по щиколотку залитые водой, и потрескавшиеся лестницы; захожу в классы, заваленные сгнившей и рассыпавшейся мебелью из опилок; бью в окнах стёкла иногда.

Я, как Петрусь из «Вечера накануне Ивана Купалы», силюсь воскресить в памяти нечто важное: ночь на Зоне и полученные знания, которые могли убить меня или осчастливить, но без которых я был уже не тем, кем мог бы быть.

В двадцать втором веке не такой воздух, как там, откуда я смог бежать. В двадцать втором веке воздух устал от грохота бесконечных танковых колонн, приползших сюда на вечную стоянку из двадцать первого века. Подышав этим воздухом, я стал превращаться в другого человека. Это было логично, но в простой логике с некоторых пор мне виделся глубочайший смысл. Когда непостижимые исторические процессы вновь подхватили меня и понесли в будущее, я вспомнил ощущения от общения с Женей и Ксюшей и почувствовал грандиозность того, что происходит со мной, с оболваненными ублюдками и фашистами, с Учениками и их старым Учителем. Исторические процессы были порождением какого-то основополагающего закона Вселенной — того, что заставляет Всё стремиться к Чему-то, — и я желал этот закон вновь постичь. С ним был связан тот чудовищный обман, который погубил пятнадцать миллиардов человек. Я помню, что в ночь на Зоне я узнал о нём всё, и знаю, что в словах Учителя было много правды об этом обмане, однако соотнести всё знания друг с другом у меня не получается.

Я не расстраиваюсь. Я уверен: не смогу соотнести я — так сможет чей-то новый, свободный от обмана разум, глядящий на молнии и дождь юными и прекрасными глазами.

Однажды я услышал в заброшенной школе смех. Это смеялась Света. Я нашёл её вместе с Ким Сон Хи в школьном актовом зале. Когда-то вдоль одной из стен этого зала висели большие зеркала, которые теперь частью отвалились, частью были разбиты, а частью заросли голубоватой пылью неизвестного происхождения. Раньше я не заходил в этот зал: он весь был залит водой, а под водой прятался покрытый грязью скользкий линолеум, и упасть здесь ничего не стоило.

Две девушки, не в пример мне, принесли несколько кирпичей и обломки мебели и выложили из них тропу, прыгая по которой можно было добраться от входа в зал до ближайшего уцелевшего зеркала, заботливо вымытого и вычищенного. Возле этого зеркала стоял стол, а на нём лежала небольшая куча одежды. Света и Ким Сон Хи устроили в актовом зале примерочную.

Когда я заглянул к ним, они, на счастье, были практически одеты; по крайней мере, Ким Сон Хи была в белье, а Света — в коротенькой латексной юбке, чулках и майке в крупную сеточку. Мне казалось, Свете её одежда не идёт: я ведь представлял её то в баварском дирндле, то в домашнем платье с фартуком, то в розовом купальном халате, — но никак не в костюме шлюхи.