Чтение онлайн

Мне надоело пытаться угадать происходящее в чужой черепной коробке, и я решил сделать вот что: наплевать. Не строить относительно Кати никаких планов, и вести себя с ней как бог на душу положит.

В результате Катя крикнула, что я её не люблю, и убежала.

А с чего я должен был её любить? Я даже и не пытался. Я, не заботясь о её мнении, пил, злоупотреблял туалетными шуточками, занимал место в её квартире, мешал приводить гостей, а все её попытки заигрывать игнорировал, ибо было лень. Некоторые от этого просто без ума, а вот я терпеть не могу, когда люди, подчиняясь алгоритму обольщения и не зная, порой, даже имён друг друга, проводят вместе ночь и, побывав в одной постели, значат друг для друга не больше, чем на мгновение столкнувшиеся в толпе. Мне было всё равно, реши Катя оскорбиться пренебрежением и прогнать меня, но вместе с этим я знал и то, что слова Лионы не напрасны, и Катя без соответствующего приказа не прогонит меня, даже когда наши отношения станут совсем противоестественными.

Ах, если бы ещё раз поговорить с Лионой! Если бы её красота принадлежала к другой плоскости бытия — не к той, где живут красивой жизнью миллионеры, воспетые Скоттом Фитцджеральдом, — вот тогда мы бы поговорили. Если бы богатство не оставило отпечаток на лице Лионы, и она была бы задорной девчонкой, как Катя, или хозяйкой дома, как Света, — вот тогда мы бы стали друзьями. Как несостоявшийся биолог, я отлично понимал её рассказы про конъюгацию у инфузорий, и сам считал сей процесс одним из красивейших явлений в мире микроорганизмов, но дурацкая маска Лионы мешала мне показать, насколько её речи созвучны моей душе, и какого внимательного и понимающего собеседника теряет она, продолжая разговаривать со мною в нынешней манере. Всё бы ничего, если б не чёртово богатство. Меня едва ли не доводила до истерики мысль, что мы с Лионой находимся в шаге от полного взаимопонимания, и не будь богатства, я легко б разрушил последний барьер, ещё сохранявшийся между нами после разговора один на один в грузовике. Я бы пришёл к ней домой и спросил, что делать с Катей. Она смогла бы оставить злословие и стать собой. И увидеть меня таким, какой я есть. Но я не знал, где живёт Лиона, а ещё был мальчик-мажор Юра в золотой форме.

Рассчитывать оставалось лишь на себя. И то с оглядкой.

В голове крутилась песня столетней давности:

Я шёл по коридору, освещённому зелёными лампами. В четверг всегда включают зелёное освещение; в пятницу зажгут голубое, а в субботу — синее. Мне навстречу шли разноцветные люди. Оранжевые ремонтники, белые врачи, голубая служба безопасности, серебряные стажёры, золотой истеблишмент — великие правители. Человеку эпохи постмодерна использование цветов для обозначения дней недели и профессий казалось вполне естественным.

Неестественными зато выглядели осенние листья, кружившие среди цветных людей и механизмов. Роботы-эллипсоиды, братья-близнецы Макса, беспрестанно чистили пол, но листья всё сыпались и сыпались. «Откуда, — спрашивал я, — откуда взялись они в надёжно изолированном от внешней среды Городе?», — «Осень», — отвечали мне расплывчато, и я видел, что души механистов, так старательно отгородившихся от будущего, тоже были тронуты магией века RRR, — магией, быть может, не слишком доброй, заставляющей людей меньше рассуждать и чаще жить непознанной стороною своих натур, — тою, которая едина с миром. Из-за листьев я порой начинал опасаться, что Город — это призрак, что здесь давным-давно нет ни единой живой души, и через мгновение потусторонний свет разноцветных ламп потухнет, и я останусь один в темноте, в ржавом железном подземелье, среди пахнущих Дождём листьев и праха Кати, Лионы, Анжелы Заниаровны.

А может быть, это Зона мстит за вторжение.

Когда я достиг двери Катиной квартиры, то и думать забыл о случае в кино.

Дверь покорно раскрылась, едва я коснулся кончиками пальцев сканера отпечатков. Катя сидела за компьютером и смотрела фильм.

— Пришёл к бляди? — спросила она, не оглянувшись.

— Это, — произнёс я, садясь на диван и без разрешения беря с компьютерного стола наполовину опорожнённый бокал с вином, — это уже зависит от тебя. Всецело зависит, я бы сказал.

— Отдай стакан!

— Не отдам, — я отпил глоток и изрёк:

— Вино способствует блядству.

Катя поставила фильм на паузу и закурила.

— Можешь отнять, если хочешь, — добавил я, не спуская глаз с её дрожащих рук.

— Я тебя ненавижу.

— Я давно это понял. Ненавидишь меня, но живёшь со мной, потому что так сказали чёрные кардиналы.

— Идиот! Что ты несёшь!

— Я не прав? Тогда скажи, почему ты меня терпишь? Такого ненавистного...

— Я сказала. В кино.

— Я не слышал. Повтори.

— Я никогда не повторяю.

Катя подошла к синтезатору и достала новый бокал вина.

— Я никогда не повторяю, — сказала она холодно. — И никогда не повторю. И завтра я попрошу, чтобы тебя убрали куда-нибудь к чёртовой матери, чтоб больше не видеть. Боже мой... Боже мой... И кого, главное, строит из себя! Странник! Надо ж было купиться на такую чушь!

«Странник, — подумал я, срываясь вслед за тоном Кати в личную, независимую от неё истерику, — странник, странник... Когда она услышала от меня это? Я не повторял это часто... но она запомнила. Откуда вообще, чёрт возьми, взялось это слово? Странник... Я мог называть себя так не иначе как в шутку, вычурная несусветица какая-то... Проклятые бабы, не чувствуют иронии! Как жабы! Жабы видят только то, что движется, а бабы — только самую нелепицу!».

— Купилась! — восклицала Катя. — Я мечтаю только о том, чтобы идти вечно! Свинья! Ты мечтаешь только о том, чтоб вечно водку жрать! И свою ущербность на других вымещать!

— Заткнись! — крикнул я. — Ты взбесилась!

— Что? — Катя подошла почти вплотную к дивану и взглянула мне в лицо, прищурившись. — Обиделся на ущербного? Я угадала, значит?

Я рыгнул и сказал:

— Ты хитрая, вот что.

— Не-е-ет, — протянула Катя и показала на меня пальцем. — Это ты хитрый. Хитрый, подлый, самовлюблённый алкоголик.

— Значит, ты меня больше не любишь?

— Осёл! — крикнула Катя, ударила меня по щеке и расплакалась.

— Вот это, — сказал я, — и называется в русском языке одним словом. Когда вчера любили, а сегодня не любят. Да! Только одним словом это и называется!

Катя плакала.

— Знаешь, Катя, я уже не понимаю, что происходит. Пойдём-ка в душ, — я взял её под руку и повёл в ванную комнату, под холодную воду.

Тридцать минут спустя фильм на компьютере всё ещё стоял на остановленном кадре, Катя в розовом халате сидела, поджав ноги, на одной половине дивана и держала обеими руками кружку кофе, а я примостился на другой половине, на подлокотнике, и рассматривал застывшего в кубе монитора человека, протягивающего кому-то руку для пожатия. За спиной человека на стоп-кадре виднелись размытые очертание фантастического города, каким была Москва и всё другие мегаполисы Земли до того, как их покинули. В Городе никто не смотрел фильмы про конец света и Третью мировую войну, — действие всегда разворачивалось или в довоенном прошлом, или в таком будущем, какое настало б, не случись апокалипсис. Ради наступления такого будущего механисты убивали колдунов.

— Всё-таки, — решила Катя, — всё-таки ты замечательный.

— Кто бы спорил? Только не надо кидаться словами. Те слова, которые ты хотела мне сказать в кино...

— Ты опять начинаешь? — ядовитым тоном перебила Катя и дёрнула уголком губ. — Не советую. Девушкам оч-чень не нравится, когда их называют блядьми.

— Ты всё усложняешь, — говорила она. — Никогда не думала, что к словам можно относиться настолько серьёзно. К пьяным словам! Да ещё и невысказанным!..