Чтение онлайн

Этой погоне суждено было продлиться около получаса, но она уже не имела значения. Мы вырвали у Города свободу, и больше у нас её не смог бы отнять никто: ни дьявол, ни Чёрный Кардинал, ни безвестный водитель грузовика, гнавшийся за нами и пытавшийся протаранить.

Переломав кусты, мы выехали на старую железнодорожную насыпь, чистую на многие километры. Когда облака ненадолго расступились, Катя увидела звёзды. Их было видимо-невидимо. Безмолвные, мы бежали под ними от обречённого Города, которому без нас оставалось одно: тихо угаснуть в подземной темнице. Ветер, задувавший в разбитое боковое окно, выстудил кабину. Погасли от недостатка энергии фары, гудели с перебоями генераторы Б-поля. Музыка незаметно стихла, выключился монитор и подсветка приборов. А когда энергия иссякла, наш грузовик скатился с насыпи в овраг, сломал несколько деревьев, но не перевернулся, а упёрся в остов сошедшего с рельсов железнодорожного состава. Вылетели оставшиеся стёкла, Катина голова упала на грудь.

Меня подбросило, ремни безопасности больно впились в рёбра, заставляя резко выдохнуть, однако я не потерял сознания и видел, как водитель преследовавшей машины свернул за нами вниз с насыпи, но не успел затормозить и врезался в ржавый вагон, метрах в тридцати вперед. Вмялась морда грузовика, тяжеленная машина подпрыгнула и загорелась. Что-то взорвалось.

А по железной крыше над моей головой застучало самое благодатное, что есть на свете.

Дождь.

Как испортили плотину безвременья зубастые ои-кельрим, вырвалась из оков Таурдуин-река, загорелись по берегам её огни вечерние, огни бегущие. Отчаяние принёс дождь, ударил гром по белым крыльям. Звезда зажглась на земле, но не выкованная из серебра, а выточенная из убийцы-стали, злая звезда Танг-Эллеанд. Сорвал ураган ветви с деревьев, и стали деревья пиками, сами влетели они в руки, касавшиеся земли, когда земля не ожила ещё.

Туман лёг на поля, и обернулись поля болотами, а реки — ущельями. Малые крупицы собрались в большие двери, и закрыли те двери небеса до той поры, пока не взялись за них руки, помнящие не родившуюся ещё землю. Долетел вздох до моря, а от моря — до бора, и родилась надежда.

А доживёт ли она до зари — то анновале не открыто.

— Катька, очнись!

Я опустил спинку Катиного сиденья. Из носа её потекла кровь, а я не знал, что делать.

— Катя!

Она зашевелилась, провела рукой по лицу, посмотрела на кровь на ладони, достала носовой платок и приложила к ноздрям.

— Я сильно измазалась?

Стараясь не наступать на осколки, встала с сиденья, поковыряла пальцем кусочки вылетевшего при аварии лобового стекла, прилипшие к резиновому уплотнителю.

— Мы на свободе?

— Да.

Расползались по небу рваные тучи, и темнела земля, пламя отсвечивало на ржавых остатках поезда, шевелилась и шуршала трава, и капли Дождя блестели на приборной панели.

— Лучше бы нам заночевать где-нибудь подальше отсюда, — сказал я. — Предлагаю поискать, где.

Катя отгрызла от платка кусочек, скатала его в шарик и засунула в ноздрю, чтобы остановить кровь.

— Мне без разницы, — апатично призналась она. — Я жалею, что сбежала. Не сильно заметно, что у меня платок в носу?

Неподъёмная глыба ответственности придавила меня при её словах. Слабая, хрупкая Катя перешла под моё покровительство, и я должен был кормить её, защищать, лечить, указывать ей дорогу. Был ли я способен на такие геройские поступки? — Нет. Я бумажный тигр, былинка, несомая ветром мимо жерновов и лезвий, и злобных намерений одичавшей Системы. Катю могли бить, расчленять, осквернять, она могла умирать от голода и жажды, а мне нечего было противопоставить миру, который перешёл отныне на сторону врагов.

Я вышел из машины и взобрался на насыпь. Укоризненно глядели на меня снизу вверх сошедшие с рельсов древние, замшелые вагоны; искорёженный грузовик погони горел тёмным пламенем с синеватым химическим оттенком и дымил чёрным дымом. В этом пламени сгорели какие-то люди, мои враги, которых я не знал в лицо и гибель которых не вызывала во мне отклика, как абстрактная мысль, не подкреплённая примером.

Наш грузовик пребывал в плачевном состоянии: с насыпи было видно, что металл его кузова измят, как фольга, пандус свело в сторону и согнуло, одна дверь кузова болталась на одной петле, вторая потерялась по дороге.

Куда ни кинь взгляд, чернел таинственный ночной лес. Скрежетала осенняя птица. Ныли комары. Дождь капал на волосы, и после жара погони в тишине и недвижности было тоскливо-претоскливо, промозгло и жутковато. Развалин высотных домов нигде не просматривалось. Это не Москва. Возможно, здесь и была когда-то деревня, но уже давно на её месте только лес.

Лес... Он был нехорошим. В нём присутствовало что-то, о чём я, на ночь глядя, думать не хотел. Не будем мы до завтра никуда уходить. И плевать: найдут нас, не найдут... Уйдём — всё одно — сгинем. Это Россия, чёрная дыра. Засосёт — не заметишь. Россия всегда была такой: на спичечных сваях над её болотом что-то строили, а сваи гнили, и всё раз за разом рушилось.

— Я хочу пить, — оповестила Катя, когда я вернулся в грузовик. — Мне страшно.

Заглянув в кузов, я увидел, что мы богачи. Ящики и мешки, которые не успели выгрузить бомжи на складе, были забиты картошкой. Из неё, я знал, в Городе делали пищевой концентрат — универсальный продукт, который синтезатор пищи мог превратить в любое блюдо, — хоть в торт, хоть в шашлык. Наломав веток, я взял у Кати зажигалку (единственное техническое устройство, которое мы смогли вывезти из Города) и разжёг огонь. В багажном отделении сыскались две пластмассовые канистры с чистой водой, предназначавшейся для заправки водородного генератора. Ею мы утолили жажду. Катин взгляд, в котором за время погони скопилось много непонятной мне ненависти и ожесточения, изменился: в нём появились оттенки робости и благодарности. Она подошла к костру не сразу, а медленно, осторожно; протянула к теплу руки и наблюдала, как я верчусь вокруг, подкидываю дрова, ругаюсь вполголоса. Она довела меня до границ своей территории, и настала моя очередь вести её. В первые минуты она боялась, что на свободе я буду рохлей и нудягой, и мы пропадём. Теперь она знала, что так не окажется. У Кати отлегло от сердца, в глазах её разлилось спокойствие, лишь чуть-чуть разбавленное страхом перед ночной стихией. И было там ещё что-то, очень древнее и очень лестное для меня: какое-то полуосознанное благоговение перед культом пламени и его главным жрецом — мной.

— Алекс укротил огонь, — сказал я, укая и стуча кулаками по груди, как пещерный человек. — Алекс вождь.

Ветки сгорали быстро, быстро росла куча углей в сердце костра. Я засунул туда картофелины, присыпал сверху пеплом, сел на высохшую от жары траву рядом с Катей и погладил её.

— Мы сбежали, — она подышала на зябнущие пальцы. — Что мы натворили?

Катя дрожала от холода, но из-за её дрожи мне сделалось неспокойно. Казалось, за нами вот-вот придут из тьмы, окружившей костёр, и я то и дело оборачивался.

— Не надо думать о плохом, — сказала Катя, поняв причину моего поведения. — Дурные мысли притягивают опасность.

Вся моя жизнь являлась опровержением этого Катиного высказывания. Оно настолько шло вразрез с моим опытом, что в иной ситуации я закричал бы, но теперь я просто ничего не ответил, а только вздохнул и сказал совсем про другое:

— Жаль, бургундское погибло в аварии...

— Да. Сейчас бы оно не помешало.

Испеклась картошка, и, наскоро поужинав, мы расчистили в грузовике место для сна, создали нечто вроде баррикады у выхода через задние двери, оторвали от сидений обивку и соорудили две подстилки, в которые можно было зарыться. Катя, вздыхая и бормоча, свернулась клубком у меня под боком, маленькая и кудрявая.